Искренне наш. Миля Фридман

Posted by

17-тилетний пацан вернулся домой.

Выбил плечом заколоченную дверь пятиэтажного дома, во дворе которого когда-то играл с соседскими детьми.

Поднялся по гулкой, холодной лестнице к своей квартире.

Сорвал с рассохшейся двери еще липкий от давнего, но щедрого клейстера портрет Гитлера.

Вошел.

Огляделся.

Увидел разграбленную, загаженную квартиру. Увидел то, что осталось от его ДОМА.

Он не заплакал. Он не сжал кулаки.

Он просто начал думать о том, как жить дальше.

 

… Это было в середине апреля 1945 года, в Риге, в 100 метрах вне ограды Рижского гетто, в котором на утро дня «окончательного решения еврейского вопроса Лифляндии» педантичные бухгалтеры насчитали 29,602 особи — не считая детей. Не считая детей, не считая между делом пристреленных «сумасшедших», походя забитых сапогами «саботажников Рейха», и не считая избавленных от необходимости жить моих «бобэ» и «зейде».

 

Через неделю после того, как немцы были выбиты из Риги, а их местные пособники спешно укрывали награбленные сервизы и люстры, в Риге было официально зарегистрировано 15 уцелевших евреев — из почти 50,000, иначе, более 11% населения столицы Латвии.

\Цви Левин. Председатель общины «Бейт-Мидраш». Рига. Латвия\

 

Фотографии из календаря Шамир за 2010 год. Хорошо видно рава Гершона Гуревича и Милю Фридмана (выпечка мацы)

 

Реб Рахмиэль, расскажите о Вашем детстве.

Я  родился  в Риге в 1928 году.  Мой отец работал пекарем, в семье было семеро детей.  Мы жили в еврейском районе, «московском форштадте». Жизнь шла как у всех в то время — сначала еврейский детский садик. Кстати, на этом же месте сейчас в Риге находится детский сад ХАБАДа. Потом в еврейскую школу. Конечно, каждую пятницу ходили в баню, потом делали Кабалат шабат. Каждую субботу мы с отцом ходили в синагогу на улице Гоголя. Была настоящая еврейская жизнь.

И никто не мешал жить такой жизнью?

Нет, никаких запретов не было. Конечно, район наш был небогатый. Так что все зависело от того, была ли у человека работа. Если да, то человек  мог более или менее сносно существовать. Ну и по мере возможности наслаждаться жизнью.

Изменилось что-нибудь после прихода советских войск?

Я помню,  как это было. Они вошли  17 июня 1940 года. Кстати, в бедных районах их на самом деле встречали и цветами, и песнями, и демонстрациями. Ну а дальше кому-то стало лучше, кому-то хуже….

А потом Латвию захватили немцы. Что было с вами?

Когда Германия объявила СССР войну, я учился в четвертом классе. Мой отец тогда работал на государственном предприятии. Поэтому, когда немцы приблизились к городу, нашу семью отправили в эвакуацию. Уехать в тот момент могли лишь те, кто работал на госслужбе. А в Латвии тогда таких людей было немного.

То есть, вашей семье повезло. Ведь  вы сумели уехать из Риги, не оказались в оккупации.

Мои старшие брат и сестра, как только началась война, так сразу ушли на фронт. А для  всей нашей семьи эвакуация оказалась катастрофой. Сначала мы попали в Кировскую область. Там мы жили вполне сносно. Но отцу не понравилось, помню, он жаловался, что ему холодно. Как в Сибири. И тогда мы сделали страшную ошибку, уехали в Среднюю Азию. Мы оказались в маленьком городке в Бухарской области. И прямо на  вокзальном перроне этого городка  умерла моя мать. Сердечный приступ. А через несколько дней на фронт  ушел еще один мой брат. А я пошел работать…

В Узбекистане, переполненном эвакуированными людьми, достать даже кусок хлеба, наверное, было нелегко?

Работа была только одна — собирать хлопок в колхозе.  В поле надо было работать целый день, а есть все равно было нечего. Отец сказал, что надо перебираться в другое место.  Он пошел в колхозную контору за расчетом. По дороге — упал замертво. Не выдержало сердце… Нас, детей, меня и трех сестер, отправили в детский дом. Оттуда нас вытащила наша старшая сестра.  Она узнала о смерти отца, и ей удалось приехать ненадолго с фронта. Она перевезла нас в Ташкент. Там я пошел в училище, в котором учились эвакуированные из Латвии. А сестрам пришлось опять отправляться в детский дом, другого места не было. Там в детдоме две моих сестренки умерли от голода. А я сначала учился  в ремесленном училище на токаря.  Потом работал на эвакуированном «Россельмаше». Делал снаряды для минометов-«катюш». Одновременно, продолжал ходить на занятия в училище.  Жить стало чуть полегче.  Вот так военные годы и прошли. А потом нас всех, кто из Латвии был, собрали, посадили в поезд и привезли в Ригу. Это был апрель 1945 года

Рига после окупации. У вас не было чувства, что вы вернулись в другой город?

Я приехал в город, нашел свой дом.. Знаете, в нашем доме на улице Расмуса 112 было  52 квартиры. Во всех жили еврейские семьи. Осталось 4 человека. Таких же как я , кто вернулся из эвакуации. И больше никого… Никого не нашел. Что оставалось делать? Стал продолжать учебу в ремесленном училище. А потом пошел работать на завод —  ВЭФ(*)

А что стало с вашими старшими братьями и сестрами, теми, кто был на фронте?

Мои оба брата и сестра благополучно прошли почти всю войну. Вернулись в Ригу.  Мой брат до войны был главным осветителем еврейского театра, ему предлагали работу. Но в этот момент началась ликвидация Курземского котла(*). Он отправился туда, добровольцем. Потерял руку и через два года умер.  Там же, в Курземском котле, погиб еще  один мой брат. Из всей нашей семьи, семерых детей  остались сестра и я. А вот теперь — только я, один…

Ремесленное училище, завод. Тысячи  евреев, оказавшись в такой же ситуации, окончательно отходили от традиции. Что было с вами?

И я отошел. В то время речи о религии вообще не шло. Ребята, с которыми я учился, они почти все были евреи. Но нам было тогда по 16 -17 лет и, конечно, мы ничего не соблюдали.  Мы жили все вместе в общежитии, там проводить шабат было невозможно. А потом я закончил учебу, продолжал работать на ВЭФе. Женился. А  сестра жены вышла замуж за сына очень религиозного человека. И как-то мы с ним услышали, что начали восстанавливать синагогу на улице Пейтавас. Ну и мы решили зайти, посмотреть. Зашли, посмотрели. И я начал ходить в синагогу.

Не странно ли это было для молодого человека, повзрослевшего уже в советские времена. Вы же работали на заводе, наверняка и комсомольцем были?

Так ведь до войны мы с отцом каждую субботу  ходили в синагогу. И я это все прекрасно помнил. И помнил, как мама зажигала свечи и говорила благословения. И гефилте фиш на столе. Все ведь у нас было так, как  принято в еврейских семьях. Это все осталось в памяти. Как можно было это забыть? Невозможно  от этого отказаться.  Вот меня туда и тянуло. Я в детстве учил в школе иврит. Мы в семье говорили на идиш.. И стоило мне зайти в синагогу, как это все внутри всколыхнулось. Я снова услышал молитву, увидел свечи. Вот и начал я в себе все это восстанавливать. И кстати, при этом, я был неплохим комсомольцем.

Скажите, неужели никаких внутри противоречий не было?

Так то, что было внутри, никогда не выходило наружу.  Восстанавливать пришлось многое. Я начал вспоминать учебу в хедере, Хумаш, Танах. И постепенно все вспомнилось, освоился..

 

фотография праздничного застолья в рижской синагоге 70-х годов. В центре стола Миля Фридман и Рав Гершон Гуревич

А кто вообще приходил в те годы в синагогу? И неужели Вы не боялись? Ведь если узнали бы, куда Вы ходите, это могло  бы закончиться большими неприятностями

В синагогу в основном приходили те, кто во время войны успел уехать в эвакуацию. Страха у нас никакого не было. Было  только желание  восстановить ту жизнь, которой жили наши родители.  Конечно, это не поощрялось. Но и не помню, чтобы особо преследовалось.

 

А что означало восстановить жизнь родителей. В советской Риге, без школ и иешив, без шабатов и праздников?

Делали что могли. Вот кое-что и получалось. Например, мы к Песаху сами пекли мацу. Дырочки, помню, делали зубчатыми шестеренками от часов. Потом возникла идея печь мацу в синагоге. Там как-то подключали плитки. Но, все равно, получалась какая-то ерунда. И тогда я решил взяться за это дело. Это было,  помню, в 1962 году. Сначала я нашел на ВЭФе старую печь и попытался ее наладить, чтобы печь мацу в ней.  Но ничего не получилось, все горело.  Тогда я договорился в одном из цехов, что сделаю такую специальную печь, необходимую для ремонта деталей. Спроектировали и изготовили и множество других приспособлений. Я даже нашел какой-то старый корпус,  Все подписал у главного инженера.  И с этим разрешением спокойно изготовил новую печь, примерно на 400 киловатт, и все оборудование по частям перевез в синагогу.

 

То есть, в синагоге прямо в центре  большого советского города стояла печь, специально сделанная для выпечки мацы?

Как  видите… Я тогда узнал, что по  hалахе, необходимо, чтобы на приготовление мацы уходило не более 18 минут. А мы решили сделать так, чтобы тратить не более четверти часа. Чтобы уже все гарантировано, как надо. И начали печь.

 

Эти пакеты из грубой коричневой бумаги с хрупким содержимым, свободно обвязанные бечевкой, помнит множество людей по всему Совку. Эти пакеты несли, как бесценную вазу эпохи Минь, едва дыша. С этими пакетами старались пройти через вокзал задолго до того, как подадут поезд, до начала перронной толкучки,  чтобы, хас вехалила, не раскрошить ломкие, оглушительно ароматные пластинки, покрытые ровными рядами крохотных дырочек.

В каждом таком пакете было по килограмму бесценной мацы. Милиной мацы.

 

Я сам недурной организатор; в свое время (70-80-е годы) создавал «клубы по интересам» и устраивал подпольные концерты в разных городах Союза и уж совершенно невозможные по тем временам jam sessions с американскими, австралийскими и еще уж не помню с какими европейскими джазменами. Но чтобы провернуть такое… Чтобы организовать и почти 30 лет поддерживать и расширять выпечку нелегальной еще со времен Евсекции мацы в промышленных масштабах – в масштабах, которые позволяли любому еврею, будь то в обеих Российских столицах, в Закавказье и в Коростене, Бухаре и Черновцах, одним словом, всюду и везде в застойном брежневском Совке провести кошерный Пасхальный седер… Этого не могло быть, потому, что этого не могло быть никогда!

Но это было, и длилось  много лет подряд, пока… да что там говорить — пока не  начали делить наше наследство…  И как-то вдруг сразу оказалось, что у нас ничего якобы и не было.

 

А ведь было! Был постоянный доброжелательный миньян, были оглушительные многолюдные Хагим, был добрейший рав Гершон Гуревич, зц’’л — моэль, учитель, шойхет и менакер; был тёртый бывший зэк реб ШломоЯкобсон, зц’’л, с утра до утра учивший Талмуд с любым желающим (а их, желающих, тоже ведь было!); и был Рахмиель Фрейдман, кормивший мацой почти весь Совок и на  вырученные деньги долгие годы содержавший Рижскую Синагогу — Пейтав Шул.  Установить в синагоге отопление, чтобы не платить немыслимые деньги за тепло; поставить защитные решетки на разбитые не то шпаной, не то «комитетчиками» окна двухсветного зала; сменить дряхлую электропроводку; помочь деньгами одинокому старику или завезти дрова вдове – все это делалось на средства, которые распределял рав Гуревич из доходов от мацы. Ко всяким там горисполкомам Рижская Синагога не обращалась – западло…

Между прочим, я говорю только о том, что я слышал непосредственно от очевидцев и что видел собственными глазами.

 

Я видел сквозь мучную пыль четко организованный ад подвала, где творили мацу; ожидая своей очереди, я разговаривал с «ходоками» — питерцами, москвичами и тифлисцами; как-то я помог крохотной бойкой старушке донести огромный ящик с мацой к киевскому поезду. Да что там – я сам хрустел этой мацой и делился ею с однокурсниками! И не едал я никогда мацы вкуснее!

Реб Элиягу Крумер, бааль-койре и преподаватель в Общине Бейт Мидраш – сын человека, который когда-то работал «на маце».

Известные в прошлом правозащитники Сергей Кречин и Сендер (Артур)Урицкий тоже работали когда-то в том самом подвале, а в свободное время преподавали рядом в уголке.

И не так давно я видел, как смеялись и плакали Миля Фрейдман и рав Сендер Урицкий, в то время Главный Раввин Белоруссии, наперебой вспоминая имена и судьбы всех тех отказников и диссидентов, которым Миля годами «давал работу на маце».

\Цви Левин. Председатель общины «Бейт-Мидраш». Рига. Латвия\

 

Но ведь бросалось в глаза  какое-то непонятное оживление. Ведь привозили  мешки с мукой. Люди какие-то странные  приходили.

Ну мы же тоже не идиоты. Работали  всегда по ночам. С охраной тоже как-то договаривались. Зато маца у нас  была кошерная. Никто не мог придраться. Приезжали большие раввины  из Штатов,  из Канады. Рав Тайц, рав Полак. Они проверяли наш процесс, сказали, что у нас самая кошерная маца. Машгиахом у нас  был рав Гершон Гуревич. А  я сидел за самой сложной машиной, которая эту мацу формовала. Потом листы запускались в проколочную машину и шли в печь. За 15 минут все было готово. И люди имели мацу, и люди имели работу. У меня в смене работало примерно 20 человек. Причем это ведь были и инженеры и конструкторы. Многие из них искали кусок хлеба и собирали деньги, чтобы заплатить за диплом.

Это были «отказники»?

 

Да. Наступили 70-е годы. Люди стали подавать на выезд в Израиль. Их, естественно, тут же выгоняли с работы.  То есть, жить им было не на что. А на работу никто таких людей не брал. Вот я и стал их устраивать к себе на завод. Ведь невозможно же было оставаться без работы. Надо же что-то кушать, надо платить за квартиру.

Вы не боялись это делать? И как относились ко всему происходящему советские органы власти. То же КГБ, в конце концов ?

 

Во власти бывают разные люди. К некоторым можно найти подход. Нам посчастливилось. В Латвии уполномоченным по религии при Совете министров был такой человек, по фамилии Лиепа. Он был бывший командир партизанского отряда, затем работал прокурором, потом вот его поставили на эту должность. Такой  местный латыш, хорошо знавший еврейскую жизнь. Узнав, что мы печем мацу, он сказал: «Я помогу». И на самом деле помог. Ведь раньше муки просто так много достать было нельзя. Люди приносили мешочками ее в синагогу, мы собирали, сколько могли. С  помощью Лиепы, мы начали получать муку через Госплан. Целых 20 тонн, вот так.

Ого. Прямо  промышленный масштаб

В то время в Риге было довольно много евреев — около 20 тысяч. Нам надо было только для них выпекать  40-50 тонн мацы. А вообще мы кормили мацой тогда весь Советский союз…  Киев, Закарпатье, Таллинн, Минск. Конечно же Москва с Ленинградом. Люди оттуда специально приезжали. Сидели, ждали. Увозили пачками, еще горячую.

А еще наш раввин Гершон Гуревич был шойхетом.  Так что у нас было  кошерное мясо, мы и колбасу делали. Причем ведь были люди, у которых денег было мало.  Так мы им к празднику это мясо давали бесплатно. Праздники мы вообще замечательно отмечали.  И Пурим, и Песах, и суку строили. Жизнь кипела.

А кто приходил на эти праздники?

Да все приходили. И  религиозные,  и нерелигиозные. Столько было всегда народу! В самой синагоге места не хватало. Вокруг синагоги стояла толпа,  а вокруг этой толпы еще и  конная милиция. Все кто к нам приезжал, они только удивлялись. Все спрашивали, как это у нас все получается .

Так ведь и на самом деле, а  как?

Ну вот так и получалось, как я рассказал. Главное, как мне кажется, что у  нас ни один еврей не пропал. Старались сделать все, чтобы каждый, кто хотел, мог соблюдать.

\Цви Левин. Председатель общины «Бейт-Мидраш». Рига. Латвия\

Мне показали Милю на Симхостейру 1979 года. Я очень далек был тогда от осознания своего еврейства, но на праздник меня зазвали друзья, и я пришел… и мощным ударом гнедого лошадиного крупа был буквально вбит в плотную толпу молодежи у входа в синагогальный дворик. Меня тогда еще поразило, каким крохотным казался милиционер на монументальном коне. И потрясло, что в двух залах Синагоги не хватало места для всех, кто собрался на Праздник. И кто-то из тех, с кем я с трудом продирался подальше от конной милиции, показал мне на Милю и сказал: «Это благодаря ему у всех нас есть кошерный Песах. Я хочу, чтобы ты это никогда не забывал».

 

(*) ВЭФ — одно из крупнейших предприятий Советского Союза. По данным Википедии, конецформыначалоформыза годы существования завод выпускал станки, насосы, провода и кабели, трансформаторы и электромоторы, ветрогенераторы, утюги, пылесосы, обогреватели, кинопроекторы, коммутаторы и телефонные станции, телефоны, радиоприемники и детали для них А также  радиоаппаратуру для армии. В его цехах собрали даже несколько самолетов.

 

(*)Курземский котел — это название получил один из районов на территории Латвии. Оборонявшие его немецкие  части и латышский легион сдались только после падения Берлина и капитуляции Германии

 

Интервью брала Ася (Аснат) Местечкина


 

One Comment

  1. Здорово!!!! Отличная статья не мог оторваться :))) Миля как много мы о тбе не знали …..

Leave a Reply