Читать обязательно!!!! Рав Ицхак, Часть 1

рав Ицхак Зильбер    ИЗ  АВТОБИОГРАФИИ

 

Родился я в 1917 году в Казани. Мои благословенной памяти родители, рав Бенцион и рабанит Леа Гитл, дали мне тради­ционное еврейское воспитание. С малых лет я стал изучать Танах и Талмуд; учиться мне приходилось, по понятным причинам, в обстановке строжайшей секретности.

 

Материальные условия, в которых жила наша семья, были крайне тяжелыми. Ютились мы в маленькой комнатушке коммунальной квартиры, знали и голод и холод.

 

Сдав экстерном экзамены за курс средней школы, я посту­пил в Казанский университет, где стал изучать математику, однако своих занятий Торой не прекращал. Именно в этом возрасте я стал постигать всю глубину Танаха и Талмуда, всю правду, заложенную в Торе. Мудрость, заключенная в еврейской религии, приводила меня в восторг; сухие, каза­лось бы, законы ритуального убоя скота, правила кашрута, чистоты семейной жизни раскрывали передо мной свою веч­ную нравственную суть. Безупречная точность нашего древ­него лунно-солнечного календаря вызывала восхищение, глубокие знания еврейских мудрецов в области анатомии, физиологии, медицины, изложенные в Талмуде, были для меня неоспоримым свидетельством Б-жественного проис­хождения Устной Торы.

 

Нелегко мне приходилось. Какие только предлоги я не изо­бретал, чтобы не писать в субботу! То «забывал» дома те­традь, то перевязывал палец, который якобы поранил, то просто сказывался больным и не приходил на занятия в уни­верситет. Когда в субботу преподаватели вызывали меня к доске, им приходилось выслушивать самые фантастические причины, объясняющие, почему я предпочитаю оставаться на месте. В конце концов, я нашел выход из положения: из­учил расписание на полгода вперед и те предметы, лекции по которым читались по субботам, сдавал до наступления сессии, в первый или во второй месяцы занятий, освобожда­ясь таким образом от необходимости приходить по субботам в университет.

 

Трефного я, конечно, не ел. В городе был миньян — десяток пожилых евреев, и я использовал любую возможность помолиться вместе с ними. Свои занятия Торой я не прекращал ни на один день — отец еще в детстве приучил меня ежедневно по два часа учить Талмуд. Если, готовясь к университетским экзаменам, я был вынужден корпеть над учебниками до трех часов ночи, то с трех до пяти я занимался Талмудом. Когда же по каким-то причинам мне это не удавалось, я записывал свой «долг» в особую книжечку и восполнял пропущенное при первой же возможности. Руководствуясь требованиями Торы, я старался помогать людям как мог: опекал больных, давал бесплатные уроки детям из бедных семей, готовя их к экзаменам.

 

В университете, где моим руководителем был гениальный математик и замечательный человек, член-корреспондент АН СССР Николай Григорьевич Чеботарев, мир праху его, я специализировался по теории Галуа, высшей алгебре и те­ории чисел. Увлекался я и физикой, работал одно время в лаборатории Е.К.Завойского, открывшего эффект парамаг­нитного резонанса.

 

Окончив университет с отличием в 1941 году, я получил направление в школу села Столбищи близ Казани, где про­работал учителем больше года. Жил я там в одной ком­нате с тремя сыновьями своей квартирной хозяйки. Для того, чтобы помолиться, мне приходилось либо забираться на чердак, либо запираться в школьной лаборатории, либо выходить далеко за сельскую околицу. Из посуды у меня была лишь кружка; время и возможность самому готовить себе еду были ограничены, и питался я лишь хлебом да парным молоком.

 

Запомнился мне Песах того года. Перед самым праздником я побывал дома, и мать положила мне в портфель мацу собственной выпечки и поллитровую бутылку с домашним напитком из меда и хмеля. В первый вечер Песаха, когда мои соседи уснули, я в темноте вынул из портфеля мацу и медовуху и провел пасхальный седер (Седер — праздничное застолье и первый вечер Песаха, проводимое по определен­ному ритуалу), рассказывая сам себе о выходе евреев из Египта. Четыре положенных бокала вина, в роли которого успешно выступила медовуха, я закусывал печеным карто­фелем, который мне удалось раздобыть.

 

По субботам и в дни еврейских праздников я приходил на работу, задавал школьникам задачи, проводил контроль­ные — лишь бы самому не пришлось писать на доске или в классном журнале. Помню, в том году, как назло, и в суббо­ту, предшествовавшую празднику, и в саму пасхальную не­делю на моих уроках сидели проверяющие. Сначала в село приехал представитель райкома партии, потом — инспектор районе К таким визитам я всегда был готов: загодя, в пятни­цу днем, заполнял журналы, записывал в них тему суббот­него урока, намечал, кого из учеников вызвать к доске для индивидуального опроса, и заранее проставлял им оценки, ибо хорошо знал возможности каждого. Эти уроки прошли гораздо живее чем обычно, при большой активности ребят, и ревизоры остались довольны. На разборе уроков мне уда­лось без особого труда обосновать правильность отметок, вы­ставленных ученикам заранее.

 

Из села Столбищи я перевелся в Казань и проработал там около двадцати лет в различных школах, техникумах и ин­ститутах. Все эти годы я соблюдал субботу, не ел запрещен­ную пищу, обучал еврейским законам своих детей точно так же, как в свое время обучали меня мои родители.

 

Не раз мои близкие друзья-евреи, от которых я не скрывал своего мировоззрения, говорили мне: «Почему ты не живешь как все, Исаак? Зачем тебе эти мучения: не писать в субботу, есть всухомятку, рисковать каждый раз во время молитвы? Ведь рано или поздно дознаются, лишат тебя диплома и вы­гонят с работы!» Если бы я сам знал о еврействе столько, сколько знали они, то есть практически ничего — я бы вме­сте с ними поражался странному для окружающих поведе­нию религиозного еврея…

 

Итайя Финкель       КОРЗИНКА

 

У каждого бывают в жизни разные ситуации. Однажды было очень плохо. Не могу все рассказывать… Нам страшно нуж­ны были деньги, чтобы купить квартиру, и мы уже дали объ­явление о сдаче нашей квартиры. Мы с женой очень стесня­лись и никому об этом не говорили.

 

Вдруг приходит ко мне домой рав Ицхак и сам предлага­ет свою помощь: «Вам нужны деньги? У меня есть кварти­рант!»

Не знаю, откуда он узнал, как он догадался, что это наше объявление?

 

На следующее утро я был в синагоге, он пришел туда с ка­кой-то корзинкой и ждал, когда я закончу молиться… Под­ходит и говорит:

—       Я пойду с вами…

Приходим к нам домой, он протягивает мне эту кошелку, от­крываю, — а она полна денег!

- Рав Ицхак!?

Только моей жене не рассказывайте…

 

Как он узнал? И столько денег! Он любил делать людям до­бро и помогать. Обрадовать, принести человеку радостные новости. Специально ловил такие моменты, чтобы поддер­жать.

 

ВЛЮБИЛСЯ

 

Мы, когда приехали, жили вначале в Нетании, учились там в ульпане и находились в такой среде — стыдно рассказать…

 

Например, в Субботу я делал кидуш, а те, другие, специаль­но подходили, закуривали сигареты, и пускали дым нам в лицо… Смеялись над всем. Представляете? Евреи…

 

И вдруг однажды он приехал с лекцией. Говорил тепло, мяг­ко, проникновенно, очень уважительно… Казалось, он обра­щается к каждому лично. Прямо там, на лекции, эти люди встрепенулись, — и они изменились!

 

Я прихожу домой и говорю жене:

- Алла, я сегодня влюбился…

- Что? В кого?

- В одного человека…

- В кого?!

- В мужчину. Его зовут Ицхак Зильбер.

 

Йеуда Мендельсон      4 5  МИНУТ

 

Я был в трауре, сидел шива по моей покойной сестре — ее сбила машина.

 

Люди приходили, люди уходили…

 

Вдруг говорят, что приехал рав Бенцион Зильбер. Ну, я ведь в трауре, — должен сидеть, жду, не встаю.

Проходит двадцать минут, тридцать минут… Посылаю своего старшего сына:

—       Иди посмотри, в чем дело?

Он ушел. Прошло еще несколько минут. Возвращается:

—       Папа, там такое…

Открывается дверь, и заходят рав Ицхак с сыном. Ему врачи разрешили подниматься только на семь ступенек. А я живу на четвертом этаже.

 

Так он поднимался по семь ступенек и отдыхал, — сорок пять минут поднимался!

Я расплакался:

—       Квод а-Рав, я же знаю, что вам нельзя… Квод а-Рав! Как вы…

—       А я мог не придти?

 

Хава Куперман    УВАЖЕНИЕ  К  ЧЕЛОВЕКУ

 

Для папы было очень важно — уважение к человеку. Он очень уважительно относился к людям, и это выражалось во всем.

 

Например, он считал, что если пришли в дом гости, надо их очень уважительно принять: сесть с ними, поговорить, по­дать на стол. Не было такого, чтобы папа сказал:

—       Извините, я должен что-то закончить, извините, я должен
уходить…

 

Даже когда он был уже очень болен и кто-нибудь приходил в дом, он просил меня принести ему пиджак. Например, когда приезжала Малка, его младшая дочь — не какой-то чужой человек, — он говорил:

—       Хава, дай мне пиджак. Малка приехала, она приехала из­ далека, надо человека уважать.

 

И это было все равно, кто приехал, кто пришел. Он одевал пиджак и шляпу. И так было по отношению к любому чело­веку.

 

Он не мог терпеть, когда дома мы ходили в халатах. Если кто-то откроет дверь, а вы в халатах? Так не принимают людей. Надо уважать других людей!

 

Так же важно — не заставлять человека ждать. И помнить о том, что попросил человек. Если человек попросил, надо помнить.

 

Так он относился к людям любого возраста. Неважно, моло­дой или взрослый обратился к нему. Он относился серьезно к любому.

 

Или, например, плакал ребенок. Надо к этому серьезно отне­стись. Ему было трудно слышать детский плач. Вам соседи расскажут, что он мог постучаться в квартиру и спросить:

—       У вас плакал ребенок? Что произошло? Что случилось?

 

Люди иногда даже не понимали этого…

 

Если кто-то нуждался в помощи, папа считал, что нужно сделать всё возможное, все зависящее от нас, — и молиться. Сделать все, что в твоих силах…

 

При этом папа не любил нуждаться в чужой помощи, про­сить, но если папу угощали (он не любил чай, он любил кофе), он нас учил: даже если ты этого не хочешь, нужно все равно взять стакан в руки, отпить и поблагодарить того, кто дал. Если человек хочет тебе дать, возьми! Дай ему такую возможность, даже если это тебе совершенно не нужно, но чтобы тому было приятно.

 

Он был очень ранимым. Хотя он пережил страшные годы: люди умирали от голода, пропадали в НКВД, многие не вер­нулись с войны, — он не очерствел от того, что увидел. Есть люди, которые черствеют. Папа видел, как умирали люди, но не ожесточился от увиденного…

 

Яков Цацкис   ОСТРЫЕ    УГЛЫ

 

Как он относился к человеку, к людям? По природе он был таков, что пусть лучше мое пропадёт, чем я кого-то и чем-то обижу. Если, допустим, его оскорбляли, он пропускал: «Ну, и что он сказал, простой человек, он сам не знает»…

 

Я помню, был такой случай: мы ехали с ним к Стене Плача молиться минху. Там на спуске, когда подъезжаешь к Котелю, с левой стороны есть небольшая стоянка, где очень трудно припарковаться. Спускаясь, я вдруг заметил неболь­шое место для машины, и, конечно, проехал вперед немного, чтобы реверсом заехать, — так удобнее парковаться.

 

А в это время сзади подъехала другая машина и быстренько: хоп! Захватили место, пытаются заехать, но не влезают… Я не поленился, вышел из машины и говорю:

—       Слушайте, мы первые подъехали! — и так далее…

 

Когда я вернулся в машину, то рав Ицхак спросил, в чем дело. Я сказал, что вот они не дают поставить машину…

А он:

- А может быть, им более важно, чем нам?

- Но вы немножко постарше, чем они!

- Это не имеет значения. Может быть им более важно прид­ти помолиться к Котелю, чем нам?

 

Но я, конечно, начал парковаться, потому что я им доходчиво объяснил, что мы такие же люди, и что я не двину машину с места, если они не двинут…

 

Тогда он мне говорит:

—       Понимаешь, Яков, в чем дело, я всегда стараюсь с людьми сглаживать острые углы, и я никогда в жизни не пожалел, что я на хамство не ответил грубостью и хамством, и только один раз в жизни я жалею, что я ответил не очень сдержан­но. Вот об этом случае я жалею…

Помню, я с ним ехал в машине по Меа Шеарим, а там улицы узкие, все торопятся, я ехал по главной, а из переулка вы­скочил один… Хотя у меня и было преимущество, а тот должен был уступить, выезжая из переулка, но он меня «под­резал» и проскочил. Я рассердился:

—       Вот этот «пейсатик» как водит!

А рав Ицхак говорит:

—       Нехорошо ты говоришь. Понимаешь, может у него есть бо­лее важные дела, чем у тебя? И потом — кто сказал, что если ты приедешь на минуту раньше, то ты больше успеешь? Мо­жет быть, надо, чтобы ты приехал на две минуты позже?

 

И, действительно, был случай, когда я ехал в районе Рамат Эшколь, и в это время там один такой шустрый выскочил передо мной и проскочил светофор, а мне пришлось притор­мозить, включился красный свет, — и я застрял на светофоре и очень разозлился.

 

И тут вспомнил слова рава Ицхака: «Откуда ты знаешь? Мо­жет быть, для тебя же лучше, чтобы ты приехал на две ми­нуты позже?»

 

И когда я въехал на стоянку в Рамат Эшколь, — обычно в полдень там все занято, — прямо перед моим носом выехала машина и освободила место!

 

Так я подумал: действительно рав Ицхак прав, что все -Свыше. Тот меня специально задержал у светофора, ведь если бы я приехал раньше, то места на стоянке не нашел бы…

Я у него многому научился: что нужно относиться к людям снисходительно и не возбуждаться, когда тебе, с твоей точки зрения, что-то плохое делают, — может быть, это и к луч­шему?

 

Шмуэль Вольфман    ХЛЕБ

 

Иногда я испытывал смущение и даже, по молодости, стыд, за некоторые поступки рабби Ицхака, не понимая причин его поведения. Например, рабби Ицхак не мог пройти спокойно мимо куска хлеба, брошенного на землю; он всегда останав­ливался, подымал хлеб с земли и перекладывал его куда-ни­будь повыше, на возвышенное место. Ну, в Израиле ладно, люди уже привыкли к тому, что религиозные — «ненормаль­ные». А вот в Италии, где я помогал рабби Ицхаку давать уроки Торы? Там был не один кусочек, а много-много пиццы и багетов… и все надо было подобрать и устроить повыше на подобающем месте, и мне приходилось помогать ему. Это то, что написано в Талмуде — надо поднять брошенный на землю хлеб.

 

Он и из своего опыта знал: иногда маленький ломоть хлеба может спасти человеку жизнь, и поэтому к хлебу надо отно­ситься с уважением и бережно. Сегодня и я не могу пройти мимо лежащего на земле куска хлеба…

 

Яков Уманский      ХАЛЫ

 

Я снимаю квартиру у одного человека, и оказалось, что он тоже знал рава Зильбера. Он мне рассказывал:

-           Ты знаешь, какой человек рав Зильбер? Лет тридцать на­зад, когда ещё не было пластмассовой тары, когда привозили рано утром хлеб в магазин, его прямо так выкладывали на тротуар. И даже халы перед субботой складывали в груду на тротуар перед входом в магазин.

 

Это сейчас есть специальные пластмассовые ящики — бы­стро, легко, удобно, а тогда водитель торопился — выложит второпях, как попало, и уедет. Естественно, нижние халы были грязные или поломанные.

 

Утром, после молитвы, он шел мимо магазина и специально выбирал себе нижние халы. Во-первых, потому что те, кто покупали последними, — им доставались такие разломанные халы и у них было испорчено настроение в субботу, а во-вто­рых, случалось, что эти нижние халы никто не покупал — и тогда их выбрасывали…

Ты понимаешь?

 

 

Йеуда Аврех    НАГЛОСТЬ

 

Рав долгое время давал уроки в ешиве «Двар Йерушалаим». Места там особенно не было, и уроки проходили во дворе ешивы в тени большого дерева. Однажды в соседнем доме во время урока включили очень громкую музыку, настолько громко, что она сбивала с мысли и было невозможно слышать Рава… Всем это ужасно мешало, и кто-то предложил:

—       Мы пойдем и попросим сделать потише!

Он сказал:

—       Нет, нельзя. С какой стати? Я бы сказал, что это наглость.
Когда я в лагере учился, вокруг меня орали, и ругались, и дрались уголовники, а я и не думал им делать замечания!

 

Мы стали возражать, что здесь религиозный район и мы не в лагере, вокруг нас не уголовники, мы сидим и учим Тору, и ничего не слышно!

Рав не принял наших возражений:

—       Нет. Я этого не принимаю. Они так же имеют право слу­шать музыку, как мы учиться. Это наглость — делать такие замечания!

 

Авраам Куперман      НЕ  ОБИДЕТЬ

 

Одной из самых заметных черт рава Зильбера было желание не обидеть. Это он унаследовал от своего отца.

 

Однажды они с отцом случайно слышали, как шойхет дает урок мишнаёт. Шойхет был очень образованным человеком, считался в общине вторым человеком после раввина. Они ждали начала молитвы, слушая конец урока, и отец в какой-то момент наклонился и тихонько сказал сыну:

—       Послушай, он сейчас ошибся. Здесь на эту мишну другой комментарий.

 

После урока все они помолились маарив, и, когда возвраща­лись вместе домой, отец рава Ицхака сказал шойхету:

—       Знаете, бывают такие мишнаёт, что в них очень легко оши­биться, привести такое-то объяснение, а на самом деле оно другое.

 

И отец рава Ицхака начал приводить шойхету примеры других мишнаёт, а не той, в которой тот ошибся. Где-то посреди множества примеров из разных мест он привел и это место.

Шойхет, благодаря такому подходу, даже не подумал о том, что раввин услышал эту ошибку от него, и воскликнул:

—       Ой! Это ашгаха пратит — какое совпадение — как раз се­годня я преподавал и сделал эту ошибку. Завтра на уроке я ее поправлю.

 

Мира Вайсбин       ВЗГЛЯД

 

Одно время мы часто ездили с ним на семинары по ознаком­лению с иудаизмом — для начинающих..

 

Как он приезжал туда? Серый пиджачок, туфли не всегда за­вязанные… Рассказывал про гармонию в природе, про бабочек, про червячков. Те, кто поглубже, понимали, «просекали», а кто попроще — недоумевали — что это за старичок такой?

 

В течение семинара проводились рабочие встречи препода­вателей, на которых обсуждали учеников — как кто продви­гается, какие перспективы.

 

Была одна семья с севера, которая приезжала уже два раза на семинар. Муж очень активный, вопросы задавал, жена восхищалась… Все вроде хорошо, но сдвигов — никаких. И я сказала:

 

—       Эта семья… Они так весело разговаривают, но нет никако­го сдвига. Им нравится приезжать на семинар, — атмосфера, на всем готовом… Но сдвига никакого — пиши пропало.

 

Рав Зильбер так на меня посмотрел! Я этот взгляд запомнила на всю жизнь. Не то, чтобы Он грозно как-то, или укоряюще посмотрел, нет, просто так, внимательно, даже с любопыт­ством…. Этот взгляд запомнился мне на всю жизнь. Только посмотрел, ничего, ни слова не сказал!

Интересно, что месяца через два после семинара эта жен­щина сама захотела приехать на субботу, потом они еще не­сколько раз приезжали…

Прошла пара лет, и вдруг она позвонила:

-           Вы знаете, наконец-то я окунулась в микву… Теперь все, что вы говорили на семинарах, стало важным, близким. Боль­шое вам спасибо!

Прошло еще несколько лет, и эта семья, о которой я так ото­звалась, очень-очень продвинулась…

 

ДЕСЯТЬ   ЛЕТ

 

Лет десять, не меньше, он ездил в Неве-Яаков давать урок для женщин. На уроке было три немолодые женщины, а по­том осталось две.

 

Мне рассказывала одна из них:

—       Я не понимаю, откуда у него время для нас — двух тету­шек. Мы этими уроками живем, только ими и держимся. Но он-то так занят…

 

Каждый человек важен, бесценен, без расчетов — кто переспективен, кто нет. Мы как думаем? Вот молодой парень, интеллектуал — стоит в него вкладывать, а на пожилую женщину — жалко тратить время… Мы живем в прагматичном мире. Люди решают про других — этот более важен, этот менее. У рава Ицхака этого не было. Каждый человек — бесценен.

 

Это вызывает у меня восхищение и уважение.

 

 

Мирьям Розенберг      ЗАВТРАК

 

Рав Ицхак был удивительный человек. Иногда я приходила к нему во время обеда, — к нему стояла очередь, и завтрак, оставленный дочерью вместе с лекарствами, которые Рав должен был принимать, еще оставались нетронутыми на ку­хонном столе…

 

Я просила Рава сделать перерыв и поесть, убеждая его, что мы можем подождать, но он отвечал:

—       Нельзя заставить людей ждать, я поем тогда, когда по­говорю со всеми, кто пришел. Раз люди пришли, значит у них что-то срочное, они волнуются, ожидают помощи и не должны ждать ни одной лишней минуты!

 

 

Хава Куперман      ВЛАСТЬ

 

Вот такой рассказ: как отнестись к ребенку? Мы были на шаббат у Финкелей. Одна маленькая девочка, ей было го­дика три, уперлась ручкой в стенку коридора, преградила путь, как бы показывая, что не разрешает ему пройти.

 

Её стали стыдить, а папа взял, поднырнул и проскользнул под ее ручкой. Папе было пятьдесят пять лет! Девочка хочет так? — так я пойду по ее «правилам игры», недостойно чело­века обижать ребенка. Это было у него от отца, воспитанного на нравственных основах ешивы «Слободка» — представле­ние о величии Человека.

 

На идиш есть такое выражение — «это не подходит». Паст ништ.

 

За все, что происходит, за все и везде папа был в ответе. Он отвечал за весь мир. Есть понятие избранности еврейского на­рода, и папа это очень хорошо понимал. Мы должны молиться в Рош Ашана и Суккот, чтобы всем людям в мире было хоро­шо. Папа отвечал за весь мир. Если какая-то женщина не по­лучит развод, то он отвечает за это. В День Искупления — Йом Кипур — мы отвечаем за весь мир и должны за всех молиться. Мы обязаны и должны помочь. Как можно «топтаться на крови другого человека», если ты мог ему помочь?

 

Есть власть, которая требует для себя всего.

 

А есть власть, которая отвечает за всех.

 

Папа никогда не говорил неправду. Мама была очень прямая, как линейка, а папа умел быть дипломатом, и иногда мама с иронией говорила, что папа говорит неправду… Но он никогда не врал, он не умел врать — мог промолчать, чего-то не доска­зать, — и одновременно умел не создавать конфликты.

 

Он рассматривал это как научную задачу: что дано, что не дано, и как я могу выйти из этого? Чем меньше данных, тем интереснее решить задачу — нужно найти выход из любой си­туации.

 

При этом он был согласен потерять все, лишь бы не было спора, махлокет.

 

 

Цви Патлас      СИРХА

 

 

Как-то у меня был конфликт с одним человеком, и я пошел посоветоваться с равом Ицхаком. Всё ему рассказал, и он ответил:

— Вполне возможно, что ты прав. Но знай, когда есть кон­фликт — это значит, что каждый, кто видит недостатки в другом человеке — свои собственные недостатки видит!

Это то, что называется в законах о кашруте — «сирха». В легких или в другом органе животного может быть неболь­шой нарост, и когда срезают, смотрят: есть там дырочки или нет. Если есть дырочки, это трефа, непригодное, а если нет — кошер.

 

Когда есть у человека конфликт с кем-то — это значит, у него самого есть нерешённая проблема внутри.

Я сказал:

—       Рав Ицхак, то, что вы мне скажете делать, — сделаю.
А он говорит:

- Едем сейчас же к этому человеку, и ты скажешь, что ты не прав, надо помириться.

- Хорошо, едем.

 

Тут же мы сели в машину и поехали…

 

В это время мой друг молился. Когда он увидел меня, а по­том рава Ицхака, он побледнел, — наверное, подумал, что я привел рава Ицхака, чтобы доказать ему, что он не прав.

Когда он завершил молитву и вышел, я сказал:

—       Я был не прав. И готов делать, как ты захочешь.
Для него это было полной неожиданностью.

 

Потом мы сделали всё, как он хотел, и он полностью убедил­ся в моей правоте. Но для меня это был урок на всю жизнь: проверять себя на сирху.

 

Авраам Коэн      ГЛАДКО

 

Я уезжал в Москву по финансовым делам. Поездка была связана с большими деньгами, которые я должен был полу­чить наличными — довольно увесистую сумку с долларами, и я боялся с ней расхаживать по Москве.

 

Кроме того, были какие-то люди, которые насылали на меня бандитов, те грозились… Короче говоря, ехать не очень-то хотелось.

Придя к раву Зильберу за брахой, я попросил:

—       Рав Ицхак, благословите, чтобы там было все хорошо, что­бы была удача и я с миром вернулся, чтобы ничего плохого не случилось…

 

Он сказал коротко, как-то даже сухо, без всякого выражения:

- Не спорь. Главное, ты не спорь. Дай Б-г, все будет гладко.

Я не понял — пришел за брахой, а он говорит «не спорь»? Хо­тел перепросить, но подошли другие люди, все закрутилось, и я уехал…

 

Я много думал над этим странным благословением, а ког­да вернулся и, слава Б-гу, все прошло хорошо, пришел к нему и спросил о странном напутствии, данном мне на прощанье.

 

Рав Ицхак сказал:

— Почти все плохое, что случается с человеком, почти всегда — происходит в результате споров с другими людьми, из-за напряженности, из-за махлокет. Старайся не спорить.

 

Йеуда Аврех      »ХОРОШО»

 

Рав Зильбер — даже когда был очень усталым и даже в са­мых коротких поездках — всегда стремился сказать водите­лю такси диврэй Тора.

 

Однажды, когда мы с ним ехали, он вышел, а я остался с таксистом его ждать.

 

Водитель спросил, кто этот человек, которого он везет. Я рассказал. Он ответил, что много лет работает в такси и воз­ит многих важных людей, и все, кого он возит, смотрят на него сверху вниз, пытаются его научить, приблизить, гово­рят, потому что они привыкли говорить, или говорят, по­тому что хотят что-то доказать, или чтобы вызвать к себе доверие… Но только рав Зильбер, когда садится в машину, говорит с ним абсолютно на равных, говорит, как со своим учеником, который много лет с ним учится. Он не смотрит, есть у него кипа на голове или нет.

 

Последнее время рав Зильбер много ездил на такси и поэто­му хорошо знал, сколько стоят поездки по городу. Однажды мы с ним ехали из иерусалимского района Санэдрия Мур-хевет к Стене Плача. Как только мы сели, водитель начал говорить, что сегодня большие пробки. Всю дорогу он ныл о том, какие в городе большие пробки…

 

Когда мы приехали (а по дороге не было ни одной пробки), он сказал: «Видите, какие большие пробки?» Рав спросил, сколько нужно заплатить за дорогу, и таксист, всю дорогу ворчавший на пробки, ответил, что ему следует заплатить сорок шекелей. В то время за эту поездку нужно было за­платить в два раза меньше. Не споря, с той же интонацией, Рав сказал «хорошо» и заплатил, а мне, когда мы вышли, сказал, что шофер — человек нечестный, он с самого начала говорил о пробках, чтобы поднять цену.

 

Однажды один из таксистов, которому я рассказал эту исто­рию, сообщил мне, что все, даже самые большие и уважае­мые люди, начинают спорить о плате за поездку, и только один рав Зильбер никогда не вступает в спор.

 

Только когда он отправлялся в дальние поездки, в другие города, он всегда заранее договаривался о том, сколько это будет стоить.

 

Моше Айзенштат      БЭСЭДЭР

 

Когда рав Ицхак болел, я ночевал у него дома. Так продол­жалось на протяжении примерно полутора лет. Была груп­па людей, все распределились и дежурили раз в две недели. Ночуя у него, я увидел его быт: что он ест, что пьет и так далее. Когда я увидел, что он ест, у меня просто волосы встали дыбом: больной человек, а его еда — яички вареные, селедочка, молоко и консервы!

Я говорю:

- Рав Ицхак, вам же это нельзя есть!

Он:

- Да…

- Почему вы не едите овощи, почему вы не едите фрукты? Он отвечает:

- Не знаю…

Я пошел на рынок, купил огурцов, помидоров, того, сего.

 

Пришел, сделал ему салат из овощей, из фруктов. Еще чего-то и еще чего-то. Поставил на стол:

- Рав Ицхак, попробуйте! Он стал есть. Я спрашиваю:

- Вкусно, рав Ицхак?

Он говорит:

- Вкусно.

- Почему вы этого не делаете? Можно мне сказать об этом вашей дочери, или, хотите, я вам буду покупать?

- Нет, нет, не беспокойтесь. Всё будет в порядке.

 

Проходит несколько дней, и я встречаю его дочь:

Хава, почему вы не покупаете своему папе помидоры, огурцы? Она отвечает:

- Он это не любит, он это не ест.

Ну, как же, — говорю, — я ему приготовил, он съел с боль­шим удовольствием.

Она говорит:

- Мойше, когда вы ушли, он не стал есть, отдал нам.

- Как? Он же при мне сидел и ел, и хвалил!

- Мойше! Это же все из уважения к вам, чтобы вас не обидеть. Вы же пошли, и купили, и сделали. Вы же от всего сердца. Но он это не любит. Только из уважения к вам он все это кушал.

 

И тогда я понял, кто такой рав Ицхак. Мне очень трудно привести примеры, которые бы доказывали то, что я сейчас скажу. Рав Ицхак при всей своей доброте, и при всей своей отзывчивости, и при всём том, что готов был в любой момент прийти людям на помощь, — был тверд и упрям так, что с места его сдвинуть было нельзя.

 

Он никогда не спорил, не пытался никому ничего доказать. Если он видел, что человек не согласен — бэсэдэр, — все в по­рядке, нет проблем… Он старался промолчать. Но его самого сдвинуть было невозможно.

 

Я помню один случай. Приехали мы домой после занятий из ешивы. Была зима, холодно, он плохо себя чувствовал, едва-едва притащился… И вдруг раздается звонок, и кто-то гово­рит, что необходимо срочно ехать в другой город: у женщины, у которой завтра хупа, не хватает какого-то документа, коро­че, жуткая трагедия!

 

Он мне говорит:

Миша, мне нужно ехать в Бейтар.

Я говорю:

- Рав Ицхак! Какой Бейтар? Ночь на дворе, холодно. Вы же устали, вы целый день бегали. И я устал, я не могу ехать, я вас не повезу!

 

Он тут же позвонил, вызвал такси и уехал в Бейтар.

В любую минуту он был готов прийти людям на помощь.

Как-то раз ему нужно было поехать в Хайфу. Тоже это было связано с тем, что у одной женщины не хватало какого-то документа.

—       Рав Ицхак, — говорю, — я не могу поехать с вами, мне нуж­но на работу идти завтра рано утром. Я не могу вас отвезти.

-           Ну и что? Какие проблемы?

 

Короче, так: рав Зильбер за свои деньги взял такси и поехал в Хайфу. Я просто выпал в осадок!

 

В Хайфу — на такси! Он поехал за свои деньги, за свой счёт, и это при том, что пенсию он получал 1400 шекелей в месяц. Вот что такое рав Ицхак.

 

 

Йосеф Швингер     ЕВРЕЙ   В   БЕДЕ

 

 

Я могу свидетельствовать — более двадцати лет, что я был знаком с равом Ицхаком Зильбером, с того самого момента, как я стал его зятем, он никогда не вёл сиха бэтэла — пустых раз­говоров, которые не касаются Торы. Когда мы с ним встреча­лись, он спрашивал: «Шалом, вое эрцэх?» — «Что слышно?», и сразу же, не дожидаясь ответа, начинал рассказывать какой-нибудь интересный комментарий на недельную главу Торы.

 

Он мог бы, как это принято для вежливости, задать общие вопросы, например, как дела у детей — его внуков, но он делал приветствие как можно более кратким и сразу пере­ходил к диврэй Тора.

 

И когда я пытаюсь вспоминать наши с ним разговоры, — вспо­минаются только слова Торы.

 

Иногда он обращался ко мне с просьбами, с которыми об­ращались к нему всякие неустроенные люди, которые плохо знали иврит, или одинокие женщины, у которых были про­блемы с государственными учреждениями, чиновниками, с бюрократической системой…

 

Случалось, что не было возможности помочь, но он не при­нимал такой ответ. Например, были ситуации, когда кто-то пытался записать своего сына в ешиву или школу, а тот не подходил по критериям. Когда я ему пытался объяснить, что невозможно помочь этому человеку, что он не подходит по критериям, согласно которым это учреждение оказывает помощь, он возмущался:

 

- Как это «не подходит»? Что значит «критерии»?! Мы обя­заны помочь человеку!

Иногда я спрашивал:

—       Какое вам дело до этого вопроса, какая у вас связь с этим человеком? Почему именно вы ему помогаете?

Он отвечал:

—       Еврей в беде, — невозможно это так оставить, мы обязаны действовать!

Вообще, странно, что так много людей обращалось к нему с просьбой о помощи, в том числе в областях, совершенно далёких от того, чем он занимался. Но они видели в нём отца…

И я знал, что он никогда не отступит. Уже через час он пере­званивал и спрашивал:

—       Ну, реб Йосеф?

Иногда я ему отвечал:

—       Я пытался звонить каким-то служащим, но…
Он торопил:

—       Мы обязаны уладить это дело. Обязаны! — и продолжал настаивать, и звонил моей жене Малке, своей дочери, и не успокаивался, пока этот вопрос не был решён.

И он не оставил ни одну просьбу без ответа. И в большинстве случаев, бэ-сията ди-Шмайа, все устраивалось…

 

Йеуда Аврех      ЖИЗНЬ

 

Рав Зильбер жил исполнением мицвот, и добрые дела дава­ли ему силы. В этом была его жизнь. И наоборот, когда он не мог делать добрые дела, у него не получалось, — это было для него прямо как пикуах нефеш, — опасно для здоровья.

Однажды он давал урок в ешиве «Двар Йерушалаим» и при­ехал на него изрядно усталый после войны в раббануте. В два часа кончился урок, после него были вопросы, и в три часа он приехал домой отдохнуть. Он страшно устал и сразу сказал мне, что идет спать. В шесть у него был урок в «Швут Ами». Он боялся, что не будет сил дать урок, он будет себя плохо чувствовать, — и сказал мне, чтобы его ни­кто не беспокоил.

 

Я попросил его хотя бы перекусить, но он отказался:

—       Йеуда, у меня нет сил кушать…

 

Он лег отдыхать. Я немного расслабился, собрался пойти в магазин что-нибудь ему купить перекусить, и в эту минуту, когда Рав пошел отдыхать, в дверь сильно-сильно постуча­ли! Рав встал. Человек вошел в дом и сказал, что в Гило одна одинокая женщина сидит шива и ее почти никто не навещает (по еврейскому обычаю в первые семь дней после смерти близкого принято не оставлять родственников одних, чтобы у них постоянно были посетители). А к ней почти никто не заходит…

 

Я пытался что-то сказать, но меня уже никто не слушал, — Рав собрался за секунду, выскочил из дома, взял такси и помчался в Гило. Мне он сказал, что я должен остаться дома и отвечать на телефонные звонки. Я остался очень расстро­енный, что не смог выполнить свою задачу охраны, и волно­вался, что Рав уехал на другой конец города, не отдохнув, не поев…

 

Он вернулся в полшестого и весь сиял, как будто хорошо от­дохнул. Сказал:

—       Это была большая мицва… Там была очень достойная женщина, и очень хорошо, что я поехал.

Другой раз перед праздником Рош а-Шана — Новым го­дом — нужно было сделать хупу его ученику, который сидел в тюрьме в другом городе. Рав Ицхак поехал в тюрь­му, но другой раввин, тюремный, не был таким неформалом, как рав Зильбер, и сказал, что не хватает каких-то бумажек и, пока их не будет, не будет и хупы…

 

Рав Зильбер его очень уговаривал, но обычные трюки не помогли, он ничего не смог изменить. Приехал после этой поездки совершенно больной. Уехал здоровый — вернулся больной, и проболел несколько недель…

 

Авраам Коэн        ПО ЧЕЛОВЕЧЕСКИ

 

Как-то в середине девяностых в московской ешиве на празд­ник Суккот гостил один человек, которому позвонили одно­классники с просьбой — оплатить похороны учительницы, трагически погибшей в автокатастрофе.

 

Этот парень спросил кого-то, и ему ответили, что по букве закона он не должен тратить несколько ежемесячных зар­плат на похороны чужого человека. Ситуация осложнялась тем, что тело хотели передать в мединститут, так как род­ственников у нее не было…

 

Он спросил рава Зильбера, и тот сказал:

- В мединститут, на опыты? Человека надо хоронить по-че­ловечески. И еврея, и нееврея. Если можете, помогите…

 

Сказал мягко, — не как указание, а как совет.

 

Хаим Шаул        УЛЫБКА  С  НЕБА

 

История общеизвестная, во всех газетам была, и по телевиде­нию. Один парень попадает к Раву, интересуется, хочет стать евреем, принять гиюр. Начинает серьезно заниматься, хоро­шее впечатление производит, и так с нами он был месяцев десять. Ходил на уроки к Раву, учился — серьезный парень.

 

Вдруг его арестовывают! Обвиняют во всех грехах. Между­народный скандал: глава мафии, убийца и все что угодно. Рав хватает такси, едет в суд, начинает говорить о нем с про­курором. Тот спрашивает:

-           Вы, может быть, не знаете, о ком идет речь? Вы знаете, что
в газетах написано?

Рав отвечает:

-           То, что там было, я не знаю, не проверял. Но уже почти год я знаю его как приличного человека.

 

Думаю, для того парня это было большим уроком, что такой человек, как Рав, оставляет все дела и помогает ему — не­еврею, которого обвиняют во всех грехах, какие бывают на белом свете…

 

В итоге рав Ицхак добивается, что тот в тюрьме проходит гиюр, а потом хупу делает ему в тюрьме…

 

От одного большого чиновника все зависело — давать раз­решение на хупу или нет. А парень этот по документам не еврей. Кто хочет с таким связываться?

 

На уровне раббанута был шум, и в министерстве юстиции был шум, но Рав пробрался к самому главному, кто отвечает за тюрьмы в Израиле… Он рассказывал, что, наверное, на Лубянку легче было бы пробраться, чем к этому главному, который все решал.

 

Когда начальник тюремного управления оформил все бума­ги, он позвонил и попросил:

-           Передайте, пожалуйста, раву Зильберу, я уже все подпи­сал. Пусть он больше ко мне не приходит!

 

А парень в тюрьме крепко держится, даже начал людей при­ближать к Торе. Звонит: поговорите с тем, с этим, — вел ре­лигиозную агитацию. Мы ему книги посылаем, он у нас как отделение ешивы в тюрьме. Когда я к нему приходил, он был в белой рубашечке, цицит навыпуск…

 

Наконец добились разрешения делать хупу. Прямо перед Новым годом Рав убежал делать ему хупу, хотя врачи не рекомендовали ему уезжать в другие города. Поэтому он ни­кому ничего не сказал, поехал в тюрьму один, а там ничего не получилось…

После этой поездки Рав Ицхак три недели был больной.

 

Как-то раз в середине Хануки он меня подзывает:

-           Ты со мной поедешь.

А я знал, что врачи не рекомендовали ему долгие поездки:

-           Может быть, раву Бенциону скажем?

Он сразу понял, что у меня на уме. Говорит:

-           Чтобы ты не смел никому ничего говорить! Если ска­жешь, будешь предателем. Я тебе обещаю: со мной будет все хорошо.

 

Рано утром мы выехали в тюрьму делать хупу. Родственники приехали и привезли целые тележки продуктов. Наверное, ду­мали, что стол накроют для заключенных, но оказалось, — за­ключенным есть привезенную пищу нельзя, только тем, кто из охраны.

 

Рав Ицхак хотел, чтобы был миньян — десять религиозных ев­реев. Проверял, чтобы были только те, кто соблюдает субботу. Мы были соблюдающие, и жених соблюдающий, и еще там были два раввина — один тюремный, и тот, кто уроки дает.

 

В общем, полминьяна есть. Теперь надо было из тюремщиков найти. Рав всех расспрашивал, и был один парнишка-охран­ник, он засомневался в том, что соблюдает все правильно:

 

—       У меня не все точно по закону. Я не очень-то…

Но Рав ответил:

—       Если ты решил соблюдать субботу, ты уже бааль тшува, ты годишься в миньян.

 

Рав командовал парадом. Так получилось, что все слушались с полуслова. Поставил хупу, сказал диврей Тора. Все слуша­ли, как загипнотизированные… И он закончил:

—       Видите, здесь Шхина была!

 

Потом охрана приказала: продукты забрать с собой. И они нам в такси все загрузили, и пока мы ехали домой, вдруг по­звонили по пелефону, и сообщили про одного гера, которому нужно было сделать хупу, — а у того ни крошки не было… И мы договорились на следующий день сделать этими про­дуктами вторую свадьбу!

 

Там это было как улыбка с неба, — мицва горерет мицва.

 

 

Лора Полищук        ВОЛОКИТА

 

 

У рава Ицхака были друзья, которым он был обязан еще по России, а он всегда был очень признательным человеком… но не за счет Торы. Их сын приехал сюда с нееврейской же­ной. Рава Зильбера попросили помочь сделать формальный гиюр — по старой дружбе, — ведь он был им обязан…

 

Рав Зильбер всячески увиливал, не хотел напрямую отка­зывать:

—       Да, да, конечно… Но я ничего не могу сделать сам, надо сначала идти в раввинат, открывать дело. Когда все будет готово, — я как только, так сразу…

 

А в раввинате — волокита, заседания, проходят годы… Пока этот друг рава Ицхака сам не понял, что его невестке это не очень-то и надо.

Он старался ни с кем не пререкаться, не вступать в споры.

 

Цви Патлас      АБСОЛЮТНЫЙ  СЧЕТ

 

Рав говорил: когда передо мной встает тяжелый вопрос, я решаю его так: если бы меня уже не было в этом мире, как бы я ответил на этот вопрос, — если бы я посмотрел на него с какой-то далекой звезды, как будто я умер, меня уже нет, без любого личного интереса, как бы я решил этот вопрос?

 

Например, что делать: дать какому-то человеку рекоменда­цию на гиюр или нет? Все счета отбрасываются. Вопрос: этот человек искренне хочет принять еврейство? Да или нет?

 

Никаких других счетов нет.

 

И никаких других расчётов, никакой политики, неважно, будут на него обижаться или нет, — все неважно. Есть абсолютный счет.

 

Это называется «гамбургский» счет — когда в Гамбурге соби­рались все борцы, которые выступали в цирках мира и раз в году выясняли, кто действительно чемпион, по-настоящему.

 

Представьте себе: человек убегает от КГБ в Ташкент, а там всем известны доносчики в двух миньянах. Так вот, именно их детей он начинает обучать Торе. Ну, что это? Что это он лезет на рожон? Нет, здесь скрыто что-то другое. Он не пришелец из космоса, он — праведник, тот, кто делает ради Творца все, чего Творец от него хочет.

 

Конечно, у него был страх, несомненно, он боялся, чтобы КГБ его не схватило. Но в этот момент у него был абсолютный счет: что в этот момент хочет от меня Творец? Именно это я буду делать! А всё остальное — неважно…

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.