Рав Ицхак. Часть 2!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Авраам Куперман ПРОСТОТА

 

Когда говоришь о раве Ицхаке Зильбере, следует начинать, как в книге «Орхот а-Цадиким», с первых «врат» — врат тщеславия и скромности.

 

Он вел себя очень и очень просто. Любой, самый обыкновен­ный человек не чувствовал никакой дистанции между собой и им. Простой человек не шел к другому раввину, потому что есть страх перед ним, а с равом Зильбером можно было пого­ворить по-свойски. И он постоянно старался так себя вести, чтобы у каждого человека не было ощущения дистанции.

 

Никогда не забуду, как он меня попросил получить благослове­ние одного раввина. Я не буду называть его имя, потому что оба уже в ином мире. Хорошо, я решил пойти, почему бы и нет?

 

Когда раввин благословил нас и мы двинулись к выходу, рав Зильбер уходил спиной, лицом к раввину, спиной к двери, как уходят от Торы. На лице его было уважение и даже страх.

 

Я удивился в своем сердце: почему? Я зять рава Зильбера, и считал, что знал его истинное величие, — а он, сгорбившись, почти припадая к земле, выходил от этого раввина с огром­ным уважением, и я поневоле тоже вынужден был так же себя вести…

 

Единственное объяснение этому, что он на самом деле чув­ствовал себя маленьким, обычным человеком. Невозможно вести себя так, если не быть в действительности скромным.

 

Моше Элиашвили НУ!    НУ!

 

После урока мы с Шаулем провожали Рава. Перед его до­мом я попрощался, а Шауль хотел идти провожать его еще дальше, — у него был какой-то вопрос.

 

Я тихонько попросил:

-          У меня машина не заводится, пока вы не ушли, помоги
толкнуть.

Когда Рав увидел, что мы толкаем машину, подбежал, на­валился плечом и тоже стал ее толкать. Даже стукнул по багажнику и прикрикнул:

—       Ну! Ну! Заводись!

Он был раввин, и ему было уже лет за восемьдесят точно, но вел он себя очень просто, — и всегда старался помочь.

 

Хава Куперман БЕЗ   ПЕРЧАТОК

 

Он не любил людей, к которым нужно было «одевать перчат­ки». Есть такое выражение на идиш. Люди, к которым надо найти подход, с которыми просто так не поговоришь, — сам он был очень прост в общении и терпеть не мог высокомерия. Если к человеку не нужны были «перчатки», он об этом гово­рил и очень радовался, — значит, это хороший человек.

 

Он любил активных, деятельных людей. Когда мы были ма­ленькими, я не была такой уж активной девочкой, а папа хотел, чтобы мы были более деятельными. Он, когда был ре­бенком, везде залезал, даже на шкафы, и меня тоже учил залезать на шкафы, а мне это не очень нравилось…

 

Он с восторгом говорил о ком-то: «Он — мазик, он может все перевернуть!» Это было самое уважительное слово.

 

Моше Айзенштат ЕВРЕЙ

 

Когда я решил жениться и должен был получить разреше­ние на хупу, пришлось доказывать, что я еврей. Нужно было найти двух свидетелей. А где здесь, в Израиле, сразу после приезда я мог найти свидетелей? В раввинском суде говорят: «Дай двух свидетелей!»

 

Прихожу к раву Ицхаку и говорю:

- Ну где я возьму двух свидетелей?

- Не нужно никаких свидетелей. Я тебе напишу сейчас за­писку, придешь на суд и покажешь её, и всё у тебя будет в порядке.

 

Он отрывает от газеты маленький кусочек и пишет: «Я подтверждаю, что Айзенштат Моше — еврей».

-          На, это им покажешь.

Я прочитал и говорю:

- Рав Ицхак, ну вы хоть подпись поставьте!

Он говорит:

- Не надо.

 

 

 

Прихожу в раввинат. Там меня спрашивают:

- У вас есть свидетели?

- Да, вот рав Зильбер написал записку.

Они прочитали записочку и говорят:

—       У вас все в порядке.

Меня как громом ударило. Просто груз с души свалился. Так буквально и было написано на клочке бумаги: «Моше — еврей».

 

Авраам Коэн        ПАПИН   ТАЛИТ

 

В связи с нашей деятельностью приходилось не раз просить Рава подписать какие-либо рекомендации или письма.

 

Он делал это очень осторожно — обязательно откладывал на несколько дней, и, если уж и решал подписаться, говорил:

—       Зачем тратить так много бумаги? Давай половину этого
листа сэкономим, разорвем его (и он аккуратно разрывал) и
здесь, в уголке, напишем…

 

Он тщательно избегал официозности и не «строил» из себя раввина, ребе. Не приказывал, не властвовал, очень старался у учеников не одалживаться и ничего не просить. Когда его спрашивали, как поступить, то получали ответ в виде мягкого совета. И конечно, он это делал сознательно, — ведь если не послушаются и сделают по-своему, то не нарушат его слова…

 

Много раз я слышал от него:

Зачем мне садиться в президиум?

Или:

- Я не Раввин. Раввин — это рав Эльяшив.

Или:

- Зачем так много денег тратить?

Или:

- Зачем статьи в газетах? Зачем этот шум? Не нужна рекла­ма, нужно все тихо делать.

 

Он говорил:

—       Свадьбу надо делать скромно, не надо снимать огромные
залы, зачем столько денег выкидывать на курицы? Достаточ­но десять кошерных евреев, и приходите ко мне, у меня есть
дома консервы, и вино, и печенье.

 

 

Я возражал:

- Рав Ицхак, но все делают не так! Все! Большой зал сни­мают, по двести человек приглашают, а то и тысячу — одних родственников сколько? Ведь обидятся, если не пригласят?

- А я говорю, что надо по-другому делать, тихо. Я так по­лучил от своего папы. К нему в Казани (это было во время НЭПа) пришел один очень богатый еврей с просьбой поста­вить хупу, и папа ему сказал — достаточно десять евреев, и все. Кстати, и у меня на свадьбе был ровно миньян — десять человек, включая меня самого.

 

То, что он получил от папы, было для него непререкаемым, святым. Одному младенцу надо было делать брит мила в субботу. Родители попросили Рава быть сандаком. Он пред­ложил:

—       Если вам не трудно, приезжайте к нам в район на субботу.
Сделаем у меня дома, у меня же есть много вафель. И тра­титься не надо!

 

Он радовался, как ребенок, что из-за субботы все прошло не­формально — без зала, без фотографа… Мне он сказал, когда с его колен взяли младенца и он начал снимать с себя талит:

 

—       Ты видел? Ты видел, что здесь была Шхина? Знаешь, чей
это талит? Папин…

 

Такими фразами, как «Ты видел Шхину?» или «Ты заме­тил, как твои глаза просветлели?», он старался вырвать из привычной действительности, поднять, возвысить человека. Как-то мы были у рава Эльяшива, и, выходя, он спросил:

- Ты видел, как сияло его лицо?

Лицо как лицо…

- Ты не видел?!

 

Йосеф Кобелев УЧИТЬСЯ!

 

Последние месяцы перед кончиной Рава я дежурил у него. Эти месяцы сыграли очень важную роль в моей жизни. Бла­годаря общению с ним и его благословению вся моя жизнь пе­ревернулась: я и женился, и ушел учиться на целый день.

Он хотел, чтобы я не просто сидел у него, а каждую минуту, все время учился.

 

Однажды к нему пришли, а я в это время на кухне готовил ему еду — яичницу. Вдруг я услышал голос рава Ицхака из салона:

- А что вы там делаете?

- Готовлю завтрак.

- Нет, идите учиться, вы должны все время учиться!

- Но вам же надо покушать.

- Пока вы не начнете учиться, я не начну кушать!

 

Мне пришлось сесть рядом с ним, и пока он ел, я учился. Он хотел меня воспитать, чтобы я ни на секунду не отвлекался, не бросал учиться…

 

Как-то раз он подозвал меня, взял за руку и спросил:

—       Вы чувствуете, как вы очистились?..

 

Олег Верзуб КИДУШИН

 

Нам надо было срочно ставить хупу. А вся эта израиль­ская бюрократия, как известно, берет месяца два-три: то бумажку принести, то дело открыть, то очередь подож­дать…

 

Через знакомых мы случайно обратились к раву Зильберу, и он согласился поставить хупу, но со строгим условием:

—       Времени у меня нет, могу только завтра утром, в девять.

 

(Кстати, хупа была на следующий день после одиннадцатого сентября 2001 года, дня атаки на Америку).

 

Утром мы понеслись в Тель-Авив, в какую-то специальную микву, — ой, всего не расскажешь! — где жена должна была окунуться, потом в Иерусалим, а по дороге искали, где можно купить обручальные кольца (мы уже были женаты, и даже был ребенок, и, конечно, уже были кольца, — но нам объяс­нили, что второй раз эти кольца не годятся). Все магазинчи­ки были закрыты, — наверное, продавцы смотрели всю ночь телевизор, как горели и рушились небоскребы…

 

Примчались к Раву:

- Колец нет, что делать?

- Ничего страшного, кольцо не обязательно, главное — цен­ный предмет.

 

Он достал свой серебрянный кидушный стаканчик, который выглядел очень старым:

 

 

-          Я дарю тебе, а ты подари своей жене вместо кольца, если
она согласна.

 

Потом у него в квартире началась хупа. Все было полной импровизацией: вместо фаты прямо на месте разрезали ка­кие-то гардины и накрыли голову жене, пришли его ученики и соседи, красиво пели, поздравляли… Я в спешке не успел купить запасную пленку для фотоаппарата, так у нас есть только две фотографии — все, что оставалось неснятым на старой пленке…

 

Мы хотели вернуть кидушный стаканчик — но он отказался его принять: «Так нельзя, я же подарил тебе, а ты пода­рил жене как кидушин». Так мы потом пошли и купили ему другой серебряный стакан для субботнего кидуша, и занесли ему перед субботой.

 

Эта история прикольная и очень его характеризует, — он смелый человек, не бюрократ, не формалист, ведь он нам сэкономил минимум два месяца хождений по инстанциям…

 

Его ничто не смутило.

 

Авраам Прессман «ПОКАЗУХА»

 

Когда рав Ицхак приехал в Ташкент, мне было лет восемь-девять. Я хорошо помню бар-мицву его сына Бенциона. С этой бар-мицвой связана история, которую я слышал от ро­дителей, и она очень ясно показывает, кто был рав Ицхак.

 

Приближалась дата бар-мицвы сына, и тетя Гита сказала реб Ицхаку, что надо, чтобы Бенцион подготовил высту­пление, ведь придут люди и надо помочь ему подготовить двар Тора.

 

Рав Ицхак ответил:

—       Я же с ним учусь! Зачем нужно готовить для показухи,
для публики, не понимаю, кому это надо?..

 

Тетя Гита пришла к моему папе, чтоб он был здоров, с прось­бой поговорить с реб Ицхаком, чтобы Бенцион выступил «для публики», как это принято на бар-мицве.

 

Удалось рава Ицхака уговорить, и он с сыном подготовил небольшую драшу…

 

Бенцион Зильбер ПО   ДОРОГЕ

 

Специально мы особенно ничего не готовили. Смотрели, как сейчас помню, трактат «Менахот», немного «Шаагес Арье», «Эвен Штия» — родственника папы рава Элиезера Дон Ихия.

 

В праздник Шавуот мы шли в гости к Рабиновичам (моя бар-мицва была 18 сивана, через пару недель) и обсуждали драшу. Тогда-то, по дороге, и был построен костяк выступления…

 

Шимшон Валах СВОИМИ  СЛОВАМИ

 

В первый год после моего приезда, когда я приходил к Коте-лю, мне было очень больно: все молятся, выкладывают серд­це, а я тогда на иврите с трудом читать мог! Я спросил у рава Зильбера:

 

-          Рав Ицхак, что они делают? Я не понимаю этих слов. Мне
даже больно смотреть, как они молятся! Что делать?

 

Он ответил:

-          Поверь мне, когда я прихожу сюда, я говорю своими слова­
ми с Б-гом. Что у меня на сердце — то я и говорю Ему.

 

Мне это помогло. Первый год у меня даже не было времени на изучение языка. С трудом у меня шло, да и жалко было времени — хотелось больше его слушать.

 

Говорить своими словами, — мне это тоже близко…

 

Хава Куперман НЕКРАСИВО

 

Когда я была маленькая, мне было лет семь, мы жили в очень стесненных условиях. В двухкомнатной квартире у нас были и кухня, и прихожая (но там было очень-очень холодно, нельзя было пользоваться). И три кровати на всех нас. Я и старшая сестра спали вместе. У Малки было что-то похожее на кровать, у Бенциона была раскладушка.

 

Комнатки были малюсенькие. Один раз я хотела молиться и встала в салоне. В «салоне», если эту комнату можно было так назвать, было больше места, чем в спальне, где было со­всем негде стоять…

 

Папе это не понравилось:

-          Это некрасиво. Каждый, кто войдет, тебя увидит, — сказал он. Если ты хочешь молиться — не делай это напоказ, что­бы все видели. Это должно быть глубоко. Внутренне. Нужно быть скромной.

 

Он старался избегать показухи. Боялся хвалить. Не лю­бил, когда слишком хвалили, — это приучало людей делать многое напоказ. Он мог погладить, или только посмотреть, и этого было достаточно: он заметил, он знает, он одобряет… И ничего более. Никогда не придавал значения похвалам. Иногда мог сказать: «Да, это правильно, это хорошо».  Это был вообще предел!

 

Если мы себя плохо вели, он мягко говорил: «Так не стоит себя вести».

 

Когда я была маленькая, мы с Малкой иногда дрались, как все нормальные детки. Но при родителях — никогда. Папа входил в квартиру, — и мы не могли драться. Драться в их присутствии — это было совершенно недопустимо.

 

Самое важное для него было, чтобы Тора учила людей и что­бы люди были честными. Чтобы была вера во Всевышнего. Чтобы ничто не исполнялось формально. Не то, чтобы сразу стали соблюдать, — если человек поверит, так будет и все остальное. Чтобы вера была настоящая, глубокая, а не налёт. Делать не потому, что все так делают. Если есть вера, чело­век дойдет до всего остального.

 

Яков Цацкис ВТИХАРЯ

 

— Ты знаешь, Яков, почему были разбиты первые скрижали?

Причина в том, что сделали большую помпу.

 

Он всегда был против помпы, против шума. Надо все сделать втихаря, скромненько. Например, после обрезания надо де­лать кидуш, — купили бутылку виноградного сока, немного печеньица — и все, достаточно.

 

Мириям Розенберг ВСЕ  СТО

 

Когда я в первый раз вошла в дом рава Ицхака, меня встре­тила открытая и приветливая улыбка его дочери Хавы. Это придало мне немного храбрости, и я, представившись, села на краешек стула, напротив него. Не зная, с чего начать, посмотрела в глаза рава Ицхака. Там я обнаружила терпение и желание помочь, еще неизвестно, чем, но от всего сердца.

 

Помню, я сказала:

-          Извините, рав Ицхак, у меня так много проблем, что не
знаю, с какой начать…

 

А он ответил:

-          Даже если у вас их сто, то начнем с первой, и так до тех
пор, пока не решим все сто.

 

Это было сказано настолько искренне и просто, что чувство неловкости и неудобства пропало.

 

Рахель Вольф ТЕТЯ  МАРЬЯСЯ

 

Он был быстрый, эмоциональный, всегда торопился, всегда бежал. Моя покойная мама говорила:

-          Что вы бегаете так? Вас же милиция арестует, подумают,
что что-нибудь украли!

 

В Ташкенте перед нашим домом был длинный-длинный двор, так рав Ицхак говорил:

-          Когда я попадаю к вам во двор, я ноги руками держу, так
как тётя Марьяся сердится…

 

Мойше Лебель ПРАВЕДНИК

 

Я вырос в Иерусалиме и был знаком со многими великими людьми, но в реб Ицхаке было что-то, что его отличало от всех них. Он был простой и доступный человек, с ним не надо было как-то специально устанавливать связь: он был всегда открыт для каждого человека.

 

Бывали такие периоды, что мы были вместе по двадцать четыре часа в сутки. И я наблюдал за ним и днем, и ночью, и все из того, что он делал, даже самые простые вещи — как, например, выпить чай — все это он делал, соотносясь с же­ланием Б-га.

 

Он был человек очень способный, очень быстро все схваты­вал и реагировал: в его природе было все делать быстро-быстро-быстро.

 

Но в любом действии, даже если это быстрое действие, он не шел за своим инстинктивным влечением — я хочу этого или я не хочу. И никогда не говорил просто так.

 

Все слова он взвешивал: есть в этом польза для Б-га или нет? То есть нет просто какого-то действия, просто слова. Я, конечно, видел таких людей и раньше, но они были — как ангелы — очень далеко, к ним было не подступиться… А он был очень простой, «свой» человек.

 

Расскажу две истории, которые помогли мне в воспитании детей.

 

Один раз в нашей ешиве под Москвой он попросил у моих детей приготовить стакан чая. Его спросили:

 

—       Сколько сахара?

Известно было, что он любит сладкое… Он ответил — я не помню точно — четыре или пять ложек. А они перепутали и положили соль вместо сахара!

 

Он берет стакан, в полный голос говорит «ше а-коль» и почти залпом выпивает… И молчит.

 

- Рав Зильбер, вы хотите еще стакан?

- Да-да, конечно, очень хочу.

 

Ну, понятно, что ему опять сделали такой же чай, и снова пять ложек соли, и он опять выпил…

 

Вдруг мы обнаружили, что дети перепутали соль с сахаром.

 

Я подошел к нему извиниться, а про себя подумал: «Может быть, он не разобрался, он же ангел, он же витает не здесь, он не от мира сего?»

 

Я извинился, а он ответил:

—       Не хотел тебе говорить, но мне соль запрещена. Врачи запретили. Но твои дети так хотели за мной поухаживать, что
мне не хотелось им отказать и поставить их в неловкое положение. Поэтому я промолчал.

 

С этой историей мои дети растут. Они знают, что Правед­ник — это не что-то такое витающее в облаках, а человек, который владеет своими чувствами и инстинктами.

 

У нас в ешиве был парень по имени Ицхак Шаяев. Как-то в Субботу после трапезы делали зимун — совместное благословение после еды. Я хотел, чтобы ведущим был этот парень и громко сказал:

—       Ну, Ицхак, начинай!

 

Вдруг, совершенно неожиданно для всех рав Зильбер, кото­рый сидел рядом со мной, начал:

-          Рабосай, неворех!

 

Я не понял, почему он вдруг начал говорить, но дети мне объяснили, что раз позвали «Ицхак,» — так он понял, что позвали его. Естественно, я никогда к нему так фамильярно не обращался — или «реб Ицхак», или «квод а-рав», а он, ви­димо, просто инстинктивно не ждал каких-то уважительных обращений, его позвали, — вот он и начал говорить.

 

Он не чувствовал себя важным.

 

Филипп Гельфман ВРАТА   В   НЕБО

 

Известно, что рав Зильбер был человеком очень скромным, но в последние годы оставаться таким скромным человеком ему было непросто: он уже стал очень известным, пользо­вался уважением больших раввинов и многих учеников.

 

В наше время зачастую люди относятся к общению с такими знаменитыми людьми как к возможности получить «врата в небо», через которые придет благословение и всякие ма­териальные блага. Относятся к словам рава не с духовной точки зрения, стремятся заручиться поддержкой раввина, получить сегулот, благословения…

 

На моих глазах один человек пришел к раву Ицхаку за бла­гословением. Субботу он не соблюдал. У него была очень тя­желая жизнь, и он не соблюдал субботу по материальным причинам, хотя был исполнен веры.

 

Рав завел его на кухню, как он обычно делал, когда хотел остаться с кем-либо наедине. Пришедший жалобно посмо­трел на него и попросил:

- Рав Ицхак, дайте мне благословение…

 

И так при этом смотрел, так был исполнен веры, что даже если бы это был не Рав, а обыкновенный человек, то и тот бы сказал «Я тебя благословляю», — одна только вера этого человека в благословение привела бы его к избавлению…

Но рав Ицхак ответил:

—       Я хочу благословить тебя, но я не знаю, согласен ли Он
(рав Ицхак показал пальцем вверх) на это.

 

Прошло несколько лет. Этот человек сделал тшуву и стал другим. Он соблюдает Шаббат и учит Тору. До сегодняшне­го дня он вспоминает слова рава Ицхака:

—       А помнишь, — напоминает он мне, — как рав Ицхак сказал: «Я
хочу благословить тебя, но я не знаю, согласен ли Он на это…»

 

Авраам Коэн НЕ  ВОЛНУЙСЯ

 

Он старался не давать благословений впопыхах, мимоходом. В ответ на просьбу «Дайте браху» он вставал, шел мыть руки, надевал шляпу и пиджак. Думаю, он воспринимал благосло­вение не как своё собственное, а как благословение Свыше, а он — только проводник, и надо проверить себя — и внутренне, и внешне. Как перед молитвой. Было заметно — выражение его глаз менялось, и он сосредоточенным взлядом смотрел куда-то внутрь себя.

 

И это переплеталось с внимательностью к тому человеку, ко­торый просил браху. Для просителя это важно, — как же я могу к нему неуважительно отнестись?

 

Я был свидетелем интересного случая. Один человек просил у него благословение. Рав ответил:

-          Тебе моя браха не нужна. У тебя уже есть браха.
_  ?

—       Я вижу, что все, что ты делаешь, получается. Значит, Он
помогает тебе во всем. Что я могу добавить?

 

Интересно, что в одинаковых ситуациях он благословлял по-разному. Кто-то привел к нему двух знакомых, у которых не было детей. Одному он сказал:

 

-          Не волнуйся, скоро будут дети, все будет нормально. Глав­ное, не волнуйся.

 

А второму:

-          Вы у врачей уже были? Сначала надо посоветоваться с
врачами…

Не знаю, как он определял, кого благословлять, а кого по­слать к врачам, но в любом случае он старался успокоить, подбодрить, внушить уверенность, что все будет хорошо. Кстати, в обоих этих семьях родились дети…

 

Мордехай Скляр В   ГЛАЗА

 

Рав Ицхак Зильбер обладал удивительным здравым смыс­лом и спокойствием, и он умел внушать спокойствие. Один человек ужасно переживал о том, что случилось очень много лет назад: писал письма, звонил, искал, не спал по ночам… И рвал на себе одежду, волосы, не мог спать, ис­кал каких-то родственников, — у него были пачки писем… Болела душа — угрызения совести.

 

Рав Ицхак его выслушал — долго-долго слушал его, потом пригласил в свою комнату, посмотрел ему прямо в глаза и сказал на идиш:

 

— За эти твои страдания… за столько лет, что ты страдаешь, все тебе уже прощено — ну, выкинь ты все это из головы, живи спокойно!

 

И тому полегчало…

 

Шмуэль Вольфман М И Ц В А

 

Всегда, когда удавалось наконец-то получить долгожданный гет, рабби Ицхак торопился передать его женщине, оказав­шейся в непростой ситуации, с тем, чтобы она начала думать о своем будущем. И вот, в одном из таких случаев, несмотря на поздний час, рабби Ицхак отправился в Тель-Авив…

 

Все прошло удачно, женщина получила свой гет, а рабби Ицхак заторопился к центральной автобусной станции Тель-Авива — на тахана мерказит. Путь был неблизкий, час позд­ний, и, хотя рабби Ицхак шел очень быстро (он всегда шел быстро, так что при его обычном шаге мне приходилось поч­ти бежать за ним), шансов добраться до станции до отхода последнего автобуса почти не оставалось… Но он продолжал стремительно идти по улице.

 

Вдруг в полной темноте, преграждая ему путь, скрипя тор­мозами, резко останавливается машина! Из автомобиля вы­скакивают несколько огромного роста громил и приглашают рабби Ицхака сесть в машину. Автомобиль трогается с места. Сидящие в салоне машины объясняют, что они — баскетболисты и завтра у них ответственная игра, и они искали по городу, кому бы сделать мицву — «доброе дело», чтобы полу­чить благословенье Б-жье, в надежде выиграть завтрашний матч…

 

Машина мчится по темным улицам Тель-Авива в сторону таханы мерказит, а рабби Ицхак уточняет:

- А вы с кем будете играть — с евреями или с неевреями? Они отвечают:

- С евреями.

 

Тогда Рабби Ицхак замечает: «Я не могу дать вам благо­словение против евреев. Но я могу дать вам общее благо­словение Б-га…»

 

С помощью баскетболистов рабби Ицхак успел на послед­ний автобус в Иерусалим, и на другой день, как всегда рано утром, он уже был в ешиве, чтобы продолжать занятия со своими учениками.

 

Йеуда Мендельсон КАК   ВСЕ?

 

Однажды рав Ицхак был гостем в программе, которую я вел на радиостанции «Коль а-Нешама». В малюсенькой комнате было страшно жарко, и, поскольку были одни мужчины, мы все сидели в майках, с цицит наружу. Душно, дышать нечем, все обливались потом…

 

Вдруг рав Зильбер одевает пиджак и шляпу. Я говорю:

—       Квод а-рав, все сидят раздетые, давайте, как все!

А он говорит:

—       Как можно? Меня же слушают люди!

 

Хаим Шаул ПОРЯДОЧНЫЙ  ЧЕЛОВЕК

 

Он всегда старался изо всех сил помолиться в миньяне, хотя ему каждый шаг давался с трудом. И у молодого чело­века не будет сил пойти в синагогу после таких сумасшед­ших дней, — а он искал миньян. Хотя каждый шаг требовал от него большого усилия.

 

Как-то в Шаббат он себя чувствовал неважно и вышел днем помолиться минху. Шел медленно, и чуть-чуть опоздал, так, что уже к Торе стали вызывать. Он зашел в синагогу, когда уже второй человек — леви — подходил к Торе. Я увидел, что Рав зашел внутрь, и подумал, что он остался помолиться…

 

Ближе к вечеру я опять увидел, что он идет на минху. По­чему? Оказывается, он пошел еще раз слушать чтение Торы в синагоге, так как опоздал на первую алию…

 

Своё соблюдение закона по самому строгому мнению он ста­рался никогда не показывать, даже скрывать. Допустим, о позднем окончании субботы — по мнению рабейну Тама — никто никогда от него не слышал. Для себя он очень устрожал соблюдение законов, а другим без лишней необходимо­сти старался не усложнять жизнь. И говорил:

-          Порядочный человек не будет гоняться за самой дорогой
мацой, а лучше постарается этими деньгами помочь другому
человеку.

 

Во всем он старался воспитать людей, но тактично. И никог­да не обращал внимания, как люди к нему относятся. Люди могли его обижать, даже оскорблять, — он делал вид, что не замечает.

 

Один человек так развязно вел себя с ним, что я чуть не ло­пался от возмущения:

-          Как это можно терпеть!? Все должны уважать раввинов, и
если мы промолчали, значит, мы его поддержали?

 

А он мне ответил:

-          Пройдет время, месяц-другой, — он будет повежливее раз­
говаривать.

 

И, действительно, со временем тот стал вести себя немножко лучше.

Рав не ставил перед собой цели сделать человека соблюдающим за одно знакомство, не ставил «программы-максимум». Если че­ловек общается с ним пять минут, — пусть эти пять минут бу­дут хорошие, приятные, пусть будет в его жизни чуть светлее.

 

Он садился к любому таксисту и начинал с ним говорить диврей Тора. Были такие, которые с удовольствием слуша­ли, были и такие, которым это сто лет не надо. Он умудрял­ся при этом в любом человеке разглядеть что-то хорошее или пытался сделать тому хорошее. Каждый человек для него был — Творение Всевышнего.

 

Многие люди думали, что так как он праведник, цадик, поэтому реальную жизнь не очень хорошо понимает… Но он все видел, замечал, но сдерживал себя, старался говорить только слова, которые сделают человека лучше, а остальное — пропускал.

 

Игаль Полищук БИКУР   ХОЛИМ

 

Как-то я поехал навещать рава Ицхака в больницу «Адасса», где он лежал. Не успел я подойти к нему, как он говорит:

—       Поехали проведать больную — на бикур холим.

 

И мы поехали на лифте на другой этаж — проведать Шейну Кац…

 

Сам человек лежит в больнице — но бежит выполнять запо­ведь бикур холим!

 

ВОСПИТАНИЕ   ДЕТЕЙ

 

Несколько раз я спрашивал рава Ицхака, как надо воспи­тывать детей. Его линия была — детей надо воспитывать, а не получать благословения. Залог успеха — когда папа забо­тится об учебе не для того, чтобы похвастаться, какие у него дети, а для них самих. Чтобы дети вырасли богобоязненны­ми, бней тора амитим.

 

Как-то он рассказал, что однажды был вынужден выпороть кого-то из детей:

—       Я бил по-настоящему. Удары были очень сильные… Но я
подставил вторую руку — чтобы чувствовать боль ребенка.

 

Софья Кругляк БЫТЬ  ЕВРЕЕМ

 

Ему была свойственна человечность, и его очень уважали в Казани. Люди, которые соприкасались с ним — и на работе, и в тюрьме, и когда он сидел в лагере, — все эти люди уважали его, и евреи, и неевреи.

 

Чтобы остаться евреями, чтобы жить там, в бывшем Со­ветском Союзе, еврейской жизнью, нужно было жить обще­ством: молиться в миньяне, добывать кошерное мясо, выпе­кать мацу, организовывать уроки, — человек в одиночестве не мог остаться там евреем… то, что видела я, — это было общество!

 

И мой папа всегда был готов помочь людям — и всюду поль­зовался большим уважением, за него все были готовы отдать голову. Его очень уважали.

 

Мы выросли в кругу таких людей, как рав Ицхак, и нас тоже воспитывали, что с людьми нужно вести себя по-человечески.

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.