Рав Ицхак. Часть 6!

Posted by

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Арье Войтоловский МИДАТ   ХАСИДУТ

 

Дом, в котором жил рав Зильбер, был старым, и когда все соседи морили насекомых, то те перебегали к раву Ицхаку в квартиру. Был период, когда на кухне у рава Ицхака бывали тараканы. Ночью они были заняты, и когда я возвращался после двенадцати и заходил на кухню попить — там пробега­ли одурманенные насекомые…

 

Рав Ицхак всегда говорил, что они ему не мешают и что он их очень даже любит.

 

(Рав Ицхак очень любил животных, приносил домой бездо­мных котят, любил ездить в зоопарк и т.д.. Он видел особую красоту в них, как в творениях Б-га.

 

Но любить тараканов!?

 

Я убежден, что они ему, также же как и любому нормальному человеку, были отвратительны, но, видимо, он считал, что для своего удобства нельзя причинять зло даже насекомым. Он говорил, что их любит, как и все другие создания Творца.)

 

Один раз я пришел поздно вечером и подумал, что с этим надо как-то бороться. У нас дома папа очень следит за чи­стотой, проверяет, чтобы дома не было насекомых, все время брызгает…

 

Так я решил бороться с ними, потопал ногами, раздавил не­сколько, как-то подвинул их ботинком в угол, но не убрал…

 

(Не помню точно, по какой причине, почему я их не убрал? Я их оставил, мало ли что может быть. Как их раздавил, так их и оставил.)

 

Утром, когда я встал — точно не помню, перед молитвой или после, — Рав страшно возмутился:

— Как, вообще, вы посмели! Нет, кто это посмел? — он меня не винил, потому что он не знал точно, что это я, так он спро­сил, кто это был, и было понятно, что для него было совсем непросто, что убили его тараканов.

И похожий майс был…

На кухне около мойки лежал половник. На половник залезли муравьи. Я спросил Рава:

—       А если мне помыть?..

 

Он ответил:

—       Нельзя мыть половник, пока они на нем, нельзя! Невоз­можно трогать муравьев…

 

Я долго не понимал, почему он говорил о тараканах, что их любит, почему не убивал насекомых? Ведь по еврейскому за­кону можно убивать насекомых, тем более, когда есть опас­ность, что они попадут в еду, и уж тем более можно их стрях­нуть, поморить…

 

Потом я услышал от рава Полищука, что это написано в каб­балистической книге «Зоар»: никому не причинять зла, не трогать даже насекомых.

 

Но, конечно, это не алаха, это мидат хасидут.

 

 

Цви Патлас В  ГЕУЛУ

 

Я видел этот рассказ в небольшой газете, которую издавала Кармела Райз. История примерно такая:

 

Однажды зимой рав Ицхак поднимался в Геулу.

 

Шёл сильный дождь, было грязно. Он поднимался, кажется, по улице Йехезкель — наверх, в Геулу. А навстречу ему бы­стро спускался молодой такой, крепкий тип. То ли он не уви­дел рава Ицхака, то ли хотел, чтобы Рав ему уступил дорогу. Короче, он его сильно толкнул плечом и, не оглядываясь, по­бежал дальше, вниз. Наверное, торопился, чтобы сильно не намокнуть.

 

А Рав упал…

 

Поднялся из лужи — грязный, мокрый.

 

Поднял голову к Небу и прокричал:

—       Я сам упал! Он не виноват! Он ни в чем не виноват!

 

 

Ицхак Гольденберг СИЯНИЕ

 

Он излучал сияние.

В чем это выражалось?

Начиная с 1979 года, когда мы приехали в Йерушалаим после кибуца, я посещал все его уроки. Он только начинал тогда широко преподавать. Скитались с места на место, где при­ютили, там он и давал уроки.

 

Его методику проведения урока я, как старый учитель, вы­учил сразу. Она для меня была абсолютно неподходящей, я был категорически против этой методики.

 

Он не действовал на слушателей тем, чем действую я, на­пример, — логикой. Он на них влиял, то есть это очень труд­но объяснить, но…

 

Его вид, его глаза, его поведение, его сияние, всё это… Сияние проникало в человека, если, конечно, он мог воспринять.

 

И человек становился другим.

 

Есть немало людей, которых я прекрасно знаю, людей, ко­торые до встречи с равом Ицхаком были одними, а после встречи с ним стали совершенно другими.

 

 

Яков Цацкис ЗАКОН   ФИЗИКИ

 

Он умел убеждать и доказывать. И не всегда ласково. Есть один врач-анестезиолог в больнице «Бикур Холим» — атеист, но не воинствующий. Человек очень грамотный, об иудаизме он читал и знает. И он мне как-то рассказывает:

- У рава Зильбера есть какая-то необычайная сила внуше­ния. Допустим, он со мной разговаривает, и я ему говорю, что «вот негодяй такой-то, я этому самому негодяю…» А он меня берет и трясет так, что даже голова дергается:

- Как ты можешь так говорить!

 

И такая физическая сила у этого человека, физически, каза­лось бы, тщедушного. Он мог взять за ворот пиджака и так затрясти — и не всегда ласково. Так он доказывал ему. До­пустим, разговаривали об истории еврейского народа и врач объяснял, интерпретировал по-другому, а реб Ицхак брал его и тряс.

 

Он умел убеждать… Но он не был сторонником, что называ­ется, «головой об стенку». К нему часто приходили ребята, которые начинали возвращаться к истокам, и спрашивали:

—       Что нам делать? Как быть? Вот я прихожу домой, а у нас
дома молочное и мясное вместе, кашрут не соблюдается…

 

У меня был один парень из России, который говорил: «Я всю жизнь считал, что бутерброд с колбасой и маслом — это чи­сто еврейская еда. Почему? Потому что у нас в школе только еврейские дети кушали хлеб с маслом и с колбасой».

 

Так его спрашивают:

-          Что делать?

 

Реб Ицхак отвечал:

-          Ты не должен грубо себя вести с родителями, не надо с
ними прерывать отношения. Старайся говорить мягко. Вы­
кручивайся. Скажи, например, что у тебя живот болит, по­
этому ты не можешь мяса есть! Что у тебя аллергия. Старай­
ся так: они мясное некошерное покупают, ты не можешь есть
мясное, значит, ты должен есть молочное и овощи и фрукты
постоянно. Скажи, что тебе врач сказал, что можно овощи и
фрукты и молочное… И ты увидишь, что родители сами по­
степенно… не надо давить…

 

А я знаю, был один такой, советовал: «Пойди домой, выбрось все тарелки, всю посуду новую купи».

 

Помню, мы были у одного учителя математики в Гиват Цар-фатит, и сын у него… хазар бе-тшува, и он нам жаловался, что вот «вы только портите детей и я теперь у себя дома не могу курить в субботу!»

—       Слушай, не надо действовать грубо. Всегда на грубую силу
есть другая сила, — это закон физики, — говорил реб Ицхак.

 

Есть семьи, где действительно ничего не знали и где посту­пали по его слову и рекомендации, мягко себя вели, и так постепенно переворот сделали, — родители завели кошерную кухню потому, что хотели, чтобы их чадо, сын или дочка, приходили и кушали.

 

—       Не надо, не надо, не проявляйте к родителям грубость! По­
тому что уважение к родителям — это одна из главнейших
заповедей, — так говорил рав Ицхак. — Надо во всем слу­шаться родителей, но если родители идут против Торы — то
Тора важнее…

 

Если, допустим, он знал, что к другим надо относиться снисходительно, как-то иначе, то к себе его требования были жесткими. Во время войны, когда кусочек мяса был на вес золота, как-то раз случилось, что его мать забыла сделать мясо кошерным, причем они жили в комнате, где зимой не нужен был холодильник… Мясо замерзло на по­доконнике, и не сделали кошер, и прошло три дня, и его отец рав Бенцион велел его выбросить, потому что не отко-шеровали. Хотя мясо было от кошерной коровы и зарезана она была по всем правилам. При таком голоде… значит, они к себе относились очень строго. Другой, может быть, сделал бы послабление — можно было поджарить, я знаю, или обменять…

 

Его отец, зихроно ливраха, на Песах разрешил многие посла­бления ашкеназским евреям. Он разрешил есть горох — аш-кеназы его обычно в Песах не едят. Но поскольку был голод, так он разрешил. Сами они, я уверен, не ели.

 

Он разрешил послабления и с посудой, потому что посуды не было. Но к себе… Они голодали, как и все остальные, а может быть, даже больше.

 

Рика Гдалевич ЧУДЕСА

 

Приехала к нам новая группа, студенческая. Взрослые де­вушки. Мы делаем вечер у рава Кальмана, — там шикарная квартира, фортепиано, серебро в шкафу, всё такое… При­гласили для этого вечера скрипача Бен Ханана. Всё очень трогательно.

 

И вдруг в эту шикарную комнату входит рав Зильбер в со­вершенно страшном драном пальто, с заплатками! В этом пальто он обычно никогда не ходил.

 

И садится напротив девушек.

 

Оправдывается, что Хава забрала у него всю одежду, чтобы он не смог выйти из дому, так как врач запретил ему вы­ходить, и он поэтому нашел это пальто в каком-то чулане, и вот, пришел, и поэтому — вы не очень обращайте внимание.

 

Девочки — снобки. Абсолютно все нерелигиозные. Они во­обще не знали, что такое Раввин…

 

А он начал им что-то рассказывать, не помню даже, что…

 

Они вышли совершенно обалдевшие. Это было через несколь­ко дней после их приезда. Они только-только приехали.

 

Все, кто сидели тогда в комнате, — все стали баалот тшува! Вы скажете: чудеса!

 

 

Ципора Айзенштадт СИРЕНА

 

Вспоминаю время, когда была война в Персидском заливе. Наверху, в квартире над нами, был ульпан — там проводи­лись занятия. Ульпан для новых репатриантов — иврит, а также занятия по Торе, по Геморе… И, в том числе, рав Иц-хак приходил. Помогали людям возвращаться к истокам.

 

И вот, во время одного из таких занятий вдруг завыла сире­на! Идет ракетный обстрел, страшно вопит сирена. Ожида­ется газовая атака! И надо спускаться в бомбоубежище, или в каждой квартире есть специальная герметичная комната, где надо закрыться.

 

Все всполошились:

- Рав Ицхак! Рав Ицхак!

- Что?

- Газовая атака!

- А, это? — говорит, — вот сейчас мы дверь поплотнее закро­ем, возьмем тряпочку, намочим ее водой, положим. Никакой газ сюда не пройдет, не волнуйтесь. Окна мы с вами все за­кроем! И будем продолжать занятие.

 

И все как-то успокоились.

 

Причем это сделано было так: он взял тряпочку, намочил ее водой, положил ее под дверь. Опустил шторы.

 

—       Все в порядке.

 

Нам кричат:

- Газовая атака!

- Не волнуйтесь. Мы с вами полностью защищены…

 

Он умел внушать спокойствие.

 

 

Рика Гдалевич БЛАГОДАТЬ

 

Мы в России не сделали обрезание нашему ребенку, малень­кому, потому что у него были проблемы с аллергией.

 

Нам сказали:

—       Поезжайте в Израиль и сделаете там. Здесь нет таких-то
лекарств.

 

Мы приехали в феврале 1991. Мальчику был годик.

 

Как приехали в Рамот, сразу нашли моэля. Моэль велел нам назначить дату обрезания, собрать стол, позвать гостей и всё такое…

 

И вот в этот день пришел моэль, начал смотреть ребеночка, курица запекалась, — запах такой, что соседи уже начали со­бираться, суетились, даже разлили бутылку йода на стол… Вдруг моэль говорит, что он не будет делать брит, и возраст у ребенка не тот, и поищите большего специалиста!

 

Повисло страшное напряжение.

 

Муж убежал искать другого моэля. Все расходятся. И стол остается накрытым, и никого уже нет. И папа ходит из угла в угол, в очень тяжелом состоянии, переживает — непонят­но, что делается и что будет с его маленьким внуком. Такое тяжелое ощущение.

 

Курица остывает. Слова сказать мы никому не могли — ив­рита не знали, только-только приехали. Соседка из друго­го дома увидела, что новенькие въезжают, и принесла нам торт очень красивый — в честь нашего прибытия сюда. (И мы теперь стараемся встречать наших новеньких соседей тортом).

 

Даже спросить совета было не у кого… Единственный дея­тельный мужчина — Лева, мой муж, — уехал. И мы сидим дома и не знаем, что делать…

 

Вдруг открывается дверь (кажется, без стука), и входит, точ­нее, вбегает старичок. На пороге, с тогдашней моей точки зрения, старичок, такой, — я знаю? — обыкновенный… И он пробегает по комнате и подбегает к моему папе, жмет ему руку и спрашивает:

-          Вы тфилин уже одевали сегодня?

 

И папа, который был не из робкого десятка и мог сказать кому угодно и что угодно, вдруг, совершенно онемев, сразу протянул свою руку раву Ицхаку и подставил голову. И рав Ицхак наматывает ему тфилин.

 

Я сразу почувствовала, что все будет хорошо. В тот момент, когда он показался на пороге, стало хорошо.

 

И моэля еще не было, и ничего не было решено. Может быть, действительно, что-то не то с ребенком, есть какая-то про­блема? Родителям всегда очень тревожно… Но в тот момент, когда он показался на пороге, — стало хорошо.

 

Потом, когда я начала учиться, я узнала слово «Шхина» -Присутствие Всевышнего. Это было что-то такое. Ощущение тепла, правильности, что всё будет хорошо.

 

Дальше я ничего не помню… представляете, что такое па­мять? Я помню всё избирательно — не помню ничего, что было дальше. Кто был моэль, кто пришел в гости…

 

Но следующее, что вспоминается, — что все сидят за столом, а рав Зильбер говорит речь. Я помню своё ощущение. Это было такое сильное ощущение благодати, которая окружала нас, — ощущение Б-жественного присутствия.

 

Все хорошо, все на своих местах, все правильно.

 

Йеуда Мендельсон ЛЕГЧЕ

 

Он всегда старался сказать добрые слова, сказать что-то хо­рошее, подбодрить…

 

Это было за несколько дней до кончины его жены. Я при­шел к нему перед свадьбой моего сына — было большое на­пряжение, это касалось больших сумм, я очень переживал и хотел спросить, а он сразу начал рассказывать, как он женил старшую дочь, и других дочек, и как они с женой пять лет не делали дома шаббаты — она все время работала, у них не было ни гроша…

 

Он как будто ответил на мой вопрос, и мои собственные про­блемы ушли на второй план, стало легче… Но как он узнал?

 

Ривка Фельдман РУАХ  А-КОДЭШ

 

Он видел человека насквозь — бааль руах а-кодэш.

 

Только потом, когда Рав Зильбер мне сказал, я поняла, как мне это мешало. Я сама никогда на этом не концентрирова­лась… Почему-то на свадьбах мне всегда было грустно, и я даже плакала. Но никогда об этом не задумывалась. Ма еш? Чего плакать-то? Ну, наверное, типус рагиш.

 

Однажды была свадьба женщины, которую я готовила к за­мужеству. Как обычно, мы делали свадьбу в «русском са­дике» в Рамоте, и он прекрасно знал и её и прекрасно знал меня. Она опаздывала, и вдруг он спросил меня:

- Ты невеста?

- Рав Зильбер, вы что, меня не узнаёте? Она сейчас подойдёт.

 

И через пять минут:

—       Ты невеста? Ты невеста?

Так повторялось несколько раз.

 

Он никогда не договаривал, говорил полунамёками. И если он хотел что-то сказать, то он не делал это «в лоб», и тре­бовалось потом достраивать, додумывать то, что он имел в виду:

—       Хватит, Ривка, хватит уже об этом думать!

 

Я никогда и не думала об этом. Что мне грустно на свадьбах потому, что у меня самой не было белого платья, и свадьба была невесёлая…

 

Мои родители были категорически против, и со мной пере­стала разговаривать вся моя большая мишпуха. Мой муж был соблюдающий еврей, а я была совсем молодой… За нами следил КГБ. Надо было всё предусмотреть: что делаем, если кто-то постучит, как все расходятся и т.д. Все полуподполь­но, на квартире. Женщин вообще не было. Было грустно и очень одиноко…

 

Потом я приехала в Израиль, начали рождаться дети, и я никогда об этом не задумывалась, что на свадьбах мне всегда грустно… И с равом Ицхаком, конечно, я тоже об этом ни­когда не говорила.

 

И там, в «русском садике», он вдруг мне говорит:

—       Ну, хватит, Ривка, хватит…

Я даже не поняла.

В следующий раз, когда я была у него, я спросила, что он имел в виду. Рав Зильбер ответил:

—       Ну, не было, так не было.

 

Или, не помню точно, может быть:

—       Барух а-Шем, что было, то было.

 

Не помню точно даже слова, это не прозвучало прямо, он по­смотрел как-то так… Скорей, даже, по интонации я поняла: нельзя всё время в себе копаться, всё есть, как есть.

 

У меня наступило колоссальное облегчение, меня отпустило…

 

Давид Мацкин РАДУЙСЯ!

 

В бизнесе не всегда бывает гладко. Бывает иногда хорошо, иногда бывает плохо. Неизвестно, чего больше.

 

Один раз был момент, когда было очень плохо. Я пришел к раву Ицхаку, говорю:

—       Так, и так, и так… Что мне делать?

 

Он сделал паузу, посмотрел на меня и спрашивает:

—       Жена здорова? Дети здоровы?

 

Я не понял, я ему рассказываю нормальные вещи, спраши­ваю нормального совета, а он:

—       Дети здоровы?

 

Еще раз рассказываю. Он опять сделал паузу и говорит:

—       Жена здорова? Дети здоровы? Прыгай до потолка! Радуй­ся! Прыгай до потолка!

 

 

Мира Вайсбин М Э С Э Р

 

Во всем что он говорил или делал, всегда был второй план, мэсэр, который он хотел передать человеку, вну­тренний пласт, воспринимаемый скорее чувствами, под­сознательно…

 

Например, мы с нашими ученицами время от времени езди­ли на экскурсию в Иерусалим. Ехали к Стене Плача, в парк роз, в музей…

Я звонила заранее раву Ицхаку договориться, можно ли с девочками заехать к нему, чтобы он дал урок:

- Рав Ицхак, хотим к вам заехать.

- Ко мне? В Санэдрию? Может быть встретимся где-то по дороге? Жалко ваше время терять.

 

И он по-простецки поджидал нас где-то, подсаживался в ма­шину — впереди, рядом с водителем, и, повернувшись вполо­борота назад, рассказывал, рассказывал… Не хотел офици­альности — усаживаться в стулья, серьезно, с важностью… Нет. Жизнь идет, жизнь кипит!

 

 

Яков Цацкис ПИДЬЕН   ШВУИМ

 

Один раз он согласился со мной, когда я ему сказал, что «Рав Ицхак — вы не правы». Нет, два раза это было. Он согласил­ся и сказал:

—       Ты прав.

 

Как-то он приходит с одним евреем и говорит:

—       Ты знаешь, ему надо дать справку, что его нельзя сажать
в тюрьму. Напиши.

 

Я отвечаю:

- Такую справку я не дам.

- Почему? Не бойся, если надо еврея спасать от тюрьмы, так даже деньги надо давать! Ты знаешь, какая это большая миц-ва, чтобы еврея спасти, чтобы его не посадили в тюрьму? Пи-дьен швуим — выкуп пленных — это самая главная мицва!

- Не посадят его, день продержат в полиции — и всё. Рав Ицхак, здесь я вам говорю — нет! У меня есть основания — он избивает жену. Я приду сегодня вечером к вам с Гитой и в ее присутствии все объясню, тогда вы со мной согласитесь.

 

Когда я рассказал в присутствии Гиты, о ком идет речь, она сказала:

—       Ты правильно сделал.

 

И тут, уже под давлением нас обоих, он согласился:

—       Ну, вы правы.

 

 

Хава Куперман КРАСИВО

 

Папа очень любил математику, хотя в конце жизни он так долго ею не занимался… В математике есть возможность ре­шения задачи по-разному — задача не может быть решена просто так. Понятие эстетики было у него во всем — есть по­нятие сделать вещь, и есть понятие сделать ее красиво. Он говорил:

—       Задачу надо решать красиво, эстетично.

 

То есть папе было важно сделать вещь не только правиль­но, но и красиво. Понятие красоты было во всем: если он делал добро, это должно было быть сделано красиво, чтобы человеку было приятно, чтобы человек не ощущал, что он вам обязан…

 

Папа был по своему складу научным работником. Со вре­мени, когда в семнадцать лет он пошел учиться в универ­ситет, это была важная часть его жизни — подходить ко всему научно. Он ценил людей, которые получили высшее образование и могли быть настоящими исследователями, интеллектуалами — физиков, математиков, всех, кто зани­мался точными науками. Он говорил, что большие люди науки сами для себя открывают, что Творение не случайно, что есть Творец.

 

Он с восторгом говорил о таких людях:

— Я сейчас поговорил с человеком, который так размышляет!

 

Папа написал одну научную работу по математике и хотел ее в свое время издать, еще в России. Хранил ее и хотел по­лучить премию за ее создание… Надеялся, что эту премию он сможет потратить на ешивы, но его останавливало, что тогда за ним могли бы больше следить. Он все приготовил и прекратил этим заниматься… Но сами бумажки он все вре­мя хранил и нам время от времени показывал.

 

Каждый Песах папа объяснял, что там написано. Когда мы приехали в Израиль, он думал, что доведет дело до конца, но началась беготня: разводы, обрезания, уроки — и всё, уже было некогда.

 

 

Ури Мацкин САНДАК

 

Это было в 1991 году. Я был в Израиле, приехал сюда «на разведку». Мой брат и другие религиозники начали меня агитировать сделать обрезание, а я уперся. Ну, как уперся? Не готов я был вообще, я же не религиозный… Жил, правда, здесь в религиозной семье, но меня это мало волновало. Во-общем, я не решился.

 

Вернувшись в Москву, на осенние праздники я поехал в Ва­лентиновку. И приехали на Суккот они втроем: рав Ицхак, зихроно ливраха, Хава и ее муж рав Куперман. Как-то пару раз встречаю его, говорит что-то не очень внятное, ничего особенного… дедушка вроде никакой, но все за ним прямо толпами ходят!

 

И вдруг этот человек ко мне подходит и говорит:

- Вы уже сделали брит?

Я сказал:

- Нет, и не собираюсь. Это так важно?

 

На следующий день он подходит:

—       Завтра в синагогу в Марьиной роще приезжает американ­ский моэль. Завтра поедем.

Отвечаю:

—       Я не собираюсь никуда ехать.

 

Назавтра подходит, взял за руку:

- Пойдем, пойдем. Поймали такси. Он сказал:

- В Марьину Рощу.

 

Приезжаем. Там какой-то вагончик строительный стоит, и очередь из двух человек. А он все время говорит, рассказы­вает какие-то майсы, это, то.

 

Чувствую, что я куда-то уже попался. Неудобно как-то. Чего ехал? Подходит наша очередь:

- Да, еврей.

- Кто сандак?

- Я сандак.

 

Так он и держал мою руку, пока меня резали. Вот таким эле­ментарным способом… просто мне было неудобно вытащить руку из его руки!

 

Йеуда Гордон ПЕСНИ

 

У него была очень хорошая память, и он все помнил, даже все песни заключенных. Однажды был у нас муж — блат­ной, неприятный такой мужик, сидел, как петух надутый. Так рав Ицхак подсел к нему, разговорился и стал петь ла­герные песни — про заключенных, как пришел опер и про долгий срок, и про Магадан, и так далее…

 

И тот весь проникся… и они так сошлись… Гет дал, даже не пикнул.

 

Шмуэль Вольфман АГЕНТ   КГБ

 

Когда я был послан в Ташкент, я работал там над созданием еврейской школы и ешивы. Как-то после урока ко мне подо­шел пожилой человек и поинтересовался, знаю ли я рабби Зильбера, о котором столько рассказываю. Я ответил, что я его ученик, а также сосед.

 

Тогда этот еврей сказал, что он просит, не называя его име­ни, передать рабби Ицхаку, что виноват перед ним: из-за него рабби Ицхак много лет получал отказ на просьбы вы­ехать в Израиль.

 

Пришелец признался, что в те годы внештатно работал в КГБ и из-за него рабби Ицхак получал отказы. «Вы поймите, — объяснял он, — если бы рав Ицхак уехал, мы бы осироте­ли… Что бы мы делали без него? Поэтому я решил повлиять на события и удержать рава Ицхака любым доступным мне способом…»

 

Я, конечно, рассказал рабби Ицхаку об этом. Ожидая уви­деть бурную реакцию с его стороны, я был ужасно разоча­рован тем, что мой рассказ не произвел на него должного впечатления…

 

А эта история напомнила виденный мной титульный лист еврейской религиозной книги, изданной в царской России. Внизу листа было напечатано: «Издано с разрешения цензу­ры»; и над этим, видимо, владельцем книги, было приписано «как будто»…

 

Цензура думала, что с ее позволения печатается книга, а на самом деле позволение было свыше. Вот и этот кагэбист думал, что действует по своему усмотрению, а на деле явил­ся проводником воли Небес, — хотя у каждого есть свобода выбора…

 

Яков Цацкис ГЛАЗА

 

У него всегда были глаза младенца. Что ты ни скажешь о раве Ицхаке — все это будет банальным. Потому что дей­ствительно это был человек не от мира сего. Кристально чи­стый человек, бессребреник.

 

Но те, кто видел его в России, — это же был просто ангел,

Б-жье благословение!

— Ты видел, кто прошел? Ицикел!

 

С трепетом говорили. Знали, кто он. Люди произносили это с внутренним трепетом. И не только я, из религиозной семьи, и не только евреи…

 

Его все люди чувствовали душой. Глаза у него были дет­ские — отражение детской чистоты.

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

 

 

 

One Comment

  1. Pingback: Рав Ицхак. Вся книга. | Shul.lv

Leave a Reply