Рав Ицхак. Часть 8!

Posted by

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Авраам Куперман ТОВ      ЛИ

Одна из историй, которая произвела на меня наибольшое впечатление, произошла с ним лет двадцать назад. Рав Зильбер поехал в другую страну — не буду называть ме­сто, — чтобы там нести Тору евреям, идишкайт, давать уро­ки, приближать и укреплять людей.

 

Он приехал в город, где руководителем общины был один молодой парень, который, по не совсем понятным причинам, видимо, испугался рава Ицхака. Может быть, испугался, что рав Зильбер окажет не то влияние, которое ему бы хотелось. Тот, видимо, забыл, что все, чему учил Рав Ицхак, — только Торе, он не влезал ни в какие политики…

 

Короче говоря, когда рав Ицхак пришел в синагогу, тот на­чал его оскорблять и насильно, с позором вывел Рава из си­нагоги, и сказал, что запрещает Раву молиться и заходить в любую синагогу города!

 

Запрещено раву Зильберу ходить в синагоги!

 

(Этот молодой человек был сыном хорошего знакомого рава Зильбера, и рав Зильбер сказал мне потом, что если бы отец знал о поведении сына, он бы просто заживо закопал себя в землю! Нет необходимости говорить, что рав Ицхак никогда ни слова не сказал отцу о поведении сына…)

 

Короче говоря, рав Зильбер молился в одиночестве у себя в комнате все время, пока был в этом городе. И, несмортя на то, что он приехал специально давать уроки и влиять на людей, — он в синагоги не ходил вплоть до своего отъезда. Ему было очень горько, но он решил приложить все усилия, лишь бы не делать махлокет, не умножать споры в Израиле. Он убегал от махлокет, как от огня.

 

Как-то я спросил Рава:

— Как можно простить такую вещь? Я бы скинул его с лестницы, я бы ему все кости переломал! Как можно такое простить?

 

Я помню тот разговор очень хорошо. Рав лежал на своей ку­шетке в салоне и в ответ на мои вопросы стал гладить правой рукой себя по сердцу и приговаривать:

 

— Тов ли, тов ли… Я на него совсем не сержусь. Нет в моем сердце никакого гнева на него… Нет гнева.

 

Мне только жаль его — как человек может так низко упасть? Как можно себя так вести?

 

Он был ангел. С этой историей я живу: «Нет в моем сердце никакого гнева… Лишь бы Ашем сжалился над ним и над его отцом. Как можно себя так вести?»

 

 

Хава Куперман СПОРТСМЕН

 

Я вижу папу как спортсмена, который ставит перед собой цель — работу над собой — и постоянно побеждает.

 

Бывало, что он сердился — по месяцу рождения папа Лев, а по характеру он был очень открытым, и мы росли в демокра­тических условиях, он давал нам много свободы, и если ему приходилось нас наказывать, то он просто заболевал… Мы не всегда были хорошими детками, и папа очень страдал, когда приходилось нас наказывать. Лежал и не мог встать с крова­ти. Он чуть не получал инфаркт каждый раз.

 

Мы очень переживали… Насколько мы довели папу — это было для нас самое ужасное. Один раз я не хотела ложиться спать… А однажды я заболела и мне нужно было выпить молоко-с содой и маслом — такую ужасную смесь! Мне было, наверное, года четыре. Я никак не хотела ее пить, и ему при­шлось меня нашлепать, и он сам мучился и страдал от это­го.

 

Родители никогда его не били, и для него самого это было невероятно — переступить грань. Для него это было очень тяжело.

 

Он не воспитывал нас тем, что он говорил, а тем, как себя вел.

 

 

Михаэль Хен Б ЛИ   К А АС

 

Он часто говорил: «Бли каас!» — Без гнева! (Или, как он гово­рил в последние годы — «Не кипятись!»).

С чего это началось? Я присутствовал на том уроке. После того, как кто-то из учеников его перебил, рав Ицхак продолжил вести урок как-то более громко, с дополнительной энергией в голосе.

 

Тогда один из учеников сделал ему замечание:

—       Рав Ицхак! Бли каас!

 

После этого каждый раз, когда он хотел поднять голос на кого-то, он говорил себе:

—       Бли каас!

Тысячу раз он это себе повторял:

—       Бли каас!

 

Аводат а-мидот — работа над своим характером — у него была необыкновенная, страшная…

 

Мне он сказал, что он по собственной воле: «Бли каас!»

 

 

Давид Ворона СТЫДНО

 

Дело было после свадьбы Реувена Куклина. Мы возвраща­лись из ешивы «Хеврон» на такси — я занимался тогда борь­бой с гневом и спросил рава Ицхака:

- Как бороться с гневом?

- Это очень просто. Я бааль каас — я по природе очень гнев­ливый, — сказал рав Ицхак с милой улыбочкой. — Но я по­борол гнев.

- Как?

—       Написано: «Шивити Ашем негди тамид». Я представляю
перед собой Б-га, стараюсь чувствовать его постоянно, и мне
стыдно в Его присутствии гневаться…

 

 

Хаим Шаул ГНЕВЛИВЫЙ   ЧЕЛОВЕК

 

О себе он говорил:

—       Я по природе очень, очень гневливый человек. Но человек
должен свой характер ломать.

 

Один раз я действительно увидел гнев в его глазах.

 

Я еще тогда более-менее свежий был, жил на территориях. Шла первая интифада, и приходилось «с боями» прорывался на уроки.

Как-то раз появился на уроке Рава блатной тип. Здоровен­ный, наглый, разговаривает безобразно. Это было в Санэдрии, во дворе ешивы «Двар Йерушалаим». Заходит, выхо­дит, перебивает, дергает замечаниями…

 

Вдруг он что-то такое ляпнул, что даже меня сорвало. Я сижу около Рава, глаза опустил. Решил, что выйду в следующий раз за ним, — а он часто выходит, — бахну его там, и все.

 

Рав увидел, схватил меня за руку, посмотрел мне в глаза и нараспев продолжил читать… меня сразу отпустило… я успокоился.

 

И еще насчет его гнева. Кто-то сказал его сыну не то, что надо, что тоже задело Рава. У рава Ицхака такая вспышка в глазах была, что мне жутко стало. Страшный гнев я увидел в его глазах! Не знал, что сейчас произойдет. И тут же, в следующую секунду, он мелодичным голосом продолжил чи­тать. Какую-то дикую лавину он поймал и остановил! Никто ничего не заметил.

 

О себе он говорил:

-          Я по природе очень нетерпеливый человек.

 

На самом деле трудно было найти более терпеливого человека. Но он так говорил.

 

Еще по своей природе он был очень торопливый человек. Все делал бегом-бегом, торопился, и всегда бежал с мицвы на мицву. И все таксисты рассказывают, что он их всегда гнал. И передвигался в своём возрасте только бегом.

 

Но удивительно, когда надо было решать какой-нибудь алахический вопрос, он становился самым медлительным чело­веком. Как написано в Пиркей Авот: «Будьте неторопливы во время суда.» Он это выполнял сам и старался внедрить эту неторопливость в других.

 

Сидят рав Ицхак и его сын рав Бенцион, и начинают они и с одной стороны, и с другой стороны обсуждать:

—       Как ты считаешь?

-          А ты?

 

Другой раввин средней руки сказал бы:

—       Ну-ка, Михай-Цедек, иди на все четыре стороны!

 

Уже сто раз бы этот вопрос решил-отрезал. А они расспра­шивают-переспрашивают, звонят другим раввинам.

 

Проходит минут сорок:

—       А ты как думаешь?

 

Еще раз и еще раз переспрашивают, нас тоже могут спросить, вдруг мы какую-то точку увидим или какой-то вопрос зада­дим. Это было удивительно… живое воплощение написанного в книгах Мусара, кроме того, что это выше закона делалось и это было против его природы. Так он себя ломал:

—       Подожди еще.

 

Потихоньку-потихоньку:

- А ты как думаешь? Так-так, подожди…

- А ты что думаешь?

- А тот?

 

 

Авраам Коэн ПРИМЕР

 

Как-то я его спросил:

—       Что мне делать? Я по натуре человек вспыльчивый. Как
себя изменить?

Он ответил:

—       Я тоже очень вспыльчивый по натуре. Но я стараюсь ра­ботать над собой, сдерживаться. Это трудно, но старайся — и
получится.

 

Он замолчал на несколько минут. Мы ехали в машине по Москве, он смотрел в окно, и было понятно, что разговор на эту тему окончен.

 

Вдруг, спустя несколько минут, он неожиданно добавил:

—       Знаешь, с каких лет я стараюсь себя изменить? С тринад­цати. Ничего, работаю…

 

Я к нему долго приставал:

—       Рав Ицхак, кого вы считаете совершенным человеком? Вы
сами с кого берете пример?

 

Он отнекивался, а потом сказал, что покажет…

 

 

(Интересно, что он старался не забывать никаких, даже са­мых маленьких просьб или вопросов. Мелочи для него были так же важны, как и крупные дела. Удивительно, как он все помнил. Часто при встрече с человеком он начинал говорить на ту же тему, о которой они говорили в прошлый раз — и это было очень важно и приятно для собеседника.

 

Последние годы он жаловался на память и записывал вопро­сы и просьбы на маленькие бумажки, которые складывал в карман, а потом дома выкладывал на стол, перечитывал и старался не оставить ни одну, даже маленькую, просьбу без ответа.

 

Когда к нему приходили домой, он строго предупреждал:

—       На столе ничего не трогать!

 

Со стороны казалось, что он неорганизованный человек, но благодаря его системе бумажек ничего не забывалось, и все его очень ценили за то, что он внимательно, уважительно от­носился к самым маленьким просьбам).

 

Как-то после занятий он мне сказал:

—       Авром, у тебя есть двадцать минут? Поехали со мной.

 

Мы приехали в зал «Гутник». При входе он мне показал на статного пожилого человека, который принимал гостей, — ви­димо, это был отец жениха или невесты.

—       Видишь его? Он никогда не сердится. Всегда — всегда! — он
разговаривает тихим, ласковым, спокойным голосом. Ты про­
сил показать человека, с которого я беру пример? Это он.
Теперь можешь ехать, меня ждать не надо.

 

Я еще минут десять простоял, наблюдая за этим человеком, с которого рав Зильбер берет пример. Ничего особенного не увидев, я так и остался в сомнении — на самом деле Рав берет с него пример или он хотел меня таким образом вос­питать? Но одно было несомненно — он в течении нескольких месяцев помнил о моей просьбе и не забыл ее выполнить..

 

 

Бенцион Зильбер ШАЛАХМОНЕС

 

В Ташкенте все семьи еврейской общины были очень близ­ки, и многие друг другу носили шалахмонес — подарки еды в Пурим.

В одном дворе жили две хорошие еврейские семьи. В тот мо­мент эти семьи были друг с другом в состоянии спора (потом они помирились), и с одной из них у папы близкие отноше­ния по работе…

 

Папа принес своему другу шалахмонес. Затем зашел к дру­гому и тоже занес подарки, и добавил:

—       Я бы не пришел к тебе специально, но раз уж я был тут во
дворе, так я тебе тоже занес…

 

Тот не обиделся, ему даже понравилась правда слов папы.

 

 

Даниэль Левенштейн Н Е И Л А

 

Кажется, это было на последнем году его жизни, в Йом-Кипур, в самый тяжелый пост, самый возвышенный день года. Шла заключительная молитва — Неила. С ее окончанием закрыва­ются для молитвы Небесные врата этого торжественного дня.

 

Закончив молиться, я сел на свое место, положил голову на руки и стал ждать, когда кантор начнет повторение. Может быть, я даже задремал. В этот раз пост проходил особенно тяжело, и у меня почти не оставалось сил…

 

Вдруг я услышал голос:

—       Вы знаете, так надо сделать по закону: во время повто­рения кантором молитвы Неила двое должны стоять рядом
с ним — с правой и левой стороны от кантора — до конца
молитвы!

 

Рядом со мной стоял рав Зильбер и едва заметно улыбался. У меня почти не было сил встать, а он говорит:

—       Пойдемте!

 

Разве я мог осмелиться ему отказать? Ему уже было под девяносто… Откуда он-то взял силы?

 

Мы встали по обе стороны от хазана и стояли до самого конца.

 

Не знаю, не могу сказать точно, почему он подошел ко мне, почему выбрал меня? Но меня это многому научило.

 

Хава Куперман «ЛЕНИВЫЙ»

 

Однажды, когда ему было уже за семьдесят, он сломал руку. Обувь у него тогда была со шнурками, и я попросила у папы разрешения зашнуровывать ему ботинки. Его правая рука была в гипсе. Но папа не разрешил мне завязывать ему шнурки, хотя ему это было очень тяжело делать одной левой рукой:

—       Я стану ленивым и приучусь, что кто-то зашнуровывает
мне обувь, что-то делает вместо меня.

 

Папа очень боялся стать ленивым, и постоянно поддерживал свой внутренний огонь. Бывает, что люди себя жалеют, рас­слабляются… Он никогда не расслаблялся и не давал себе никаких поблажек. У него внутри все время горел огонь.

 

Папа старался никого и никогда не просить. Но если про­сил, это означало, что положение уже критическое. Люди должны были понимать: если он просит, так это особенное положение.

 

Были вещи, которые ему были ужасно противны, отврати­тельны — его переворачивало от порнографии, кровосмеше­ния, разврата, гадания.

 

Слышать об этом он не мог и не хотел. Говорил:

— Фу, это противно.

 

Он был очень стыдливым, стеснительным человеком. Неопи­суемо. Когда его перевели из тюрьмы в лагерь, он писал маме счастливые письма. (В тюрьме он очень страдал, особенно оттого, что параша была прямо в камере, и радовался пере­воду в лагерь). Она говорила, что эти письма мог бы написать человек, который попал на самый великолепный курорт!

 

Папа рассказывал, что в юности он был достаточно красивым и очень энергичным парнем. Голубые глаза, черные волосы. Девушки на него заглядывались, и, бывало, бросали камешки в окно, чтобы он вышел, чтобы только посмотрел. Но папа делал вид, что он ничего не понял, чтобы это не задело де­вушек.

 

У него, как я говорила, было высокое понимание вкуса. Одеть что-то с чем-то в крапинку или в полосочку — для него было невозможно… Он умел посмотреть на себя со стороны.

 

В тюрьме блатные играли в карты на жизнь людей. Были те, кто должен был отсидеть 25 лет, и им ничего не стоило убить еще кого-то. На папу играли много раз. На его жизнь. Ему говорили: «Мы играли на тебя», или: «Мы будем завтра играть на тебя», или: «Я ставил сегодня на тебя и не про­играл». Карты были чем-то отвратительным, и у нас дома не было карт.

 

Если мама спрашивала, почему он пришел поздно, он мог ответить:

—       Что, я в карты играл? Я не пьяница. Я не трачу деньги на
то-то и то-то…

 

У него были упражнения, которые он выполнял сам с собой. У него были свои представления об отношениях человека с самим собой, бейн адам ле-ацмо. Например, лежа в кровати, когда он был усталым, он мог сказать сам себе:

—       Ну, ленивый, ты уже встаешь?

 

 

Авраам Коэн НЕ   ПРОСИТЬ

 

В последние месяцы, когда рав Зильбер заболел и был очень слаб, ему было тяжело практически любое движение — сердце работало на десять-двадцать процентов.

 

Однажды, когда я дежурил у него, ему понадобилась ка­кая-то книга, и он стал залезать на стул, чтобы достать ее с верхней полки.

 

Я хотел помочь:

—       Рав Ицхак, давайте я вам достану ее? Почему вы не по­зволяете вам помочь?

 

Но он отнекивался. С большим трудом залез на стул и взял книгу сам. После нескольких моих просьб объяснить, почему он отказывается от помощи, он нехотя ответил:

—       Пока я могу хоть немножко двигаться, я должен всё делать
сам. Я не хочу никого и ни о чём просить. Это один из моих
принципов.

 

Прошло несколько месяцев. Он становился все слабее и сла­бее. Чувствуя, что жизнь угасает, он стал очень немного­словным. Он всегда был необыкновенно сдержанным челове­ком, очень точно следил за всем, что говорит.

 

Как-то, зайдя его навестить, я застал у него в комнате рава Бенциона. Был жаркий иерусалимский полдень, а у него в комнате работала на полную мощность батарея. Я заикнулся было о том, чтобы уменьшить температуру, но он жестом остановил меня. Повисла неловкая пауза.

 

Вдруг он негромко сказал:

—       Молись за меня.

 

Он никогда ни о чем ‘не просил, и эти тихо сказанные слова оглушили…

 

 

Яков Цацкис САМ

 

По натуре он был очень услужливый человек. Всегда по­учал меня:

—       То, что ты можешь сделать сам, никогда не поручай дру­гому. Во-первых, почему ты уверен, что другой сделает так,
как ты считаешь, сделает правильно? И, во-вторых, зачем
тебе одалживаться перед человеком?

 

Как-то мы работали на улице Давид Елин — делали обрезания.

 

Работал с нами врач-анестезиолог, потому что когда были маленькие дети, нужно было давать общий наркоз.

 

Было лето, жара. Хотелось пить. И тот говорит:

—       Хоть бы содовую воду кто-нибудь принес!

 

Вдруг реб Ицхак исчез.

 

(Обычно, когда мы делали брит-мила, наркотического веще­ства требовалось намного меньше, если он стоял рядом. Дер­жа ребенка за плечо или за голову, рав Ицхак что-то расска­зывал, и всегда умел найти интересную тему. Для всех.

 

У него было свойство так поговорить с человеком, что душа возносилась, и тот не чувствовал боли).

 

Вдруг минут через десять он появляется. Запыхался, тя­жело дышит — астматическое дыхание. Он же уже был не­молодой, и нужно было подняться на второй этаж, а второй этаж там был высоким.

- Где вы были?

- Бегал за водой.

Я сказал:

- Реб Ицхак, вы же могли послать одного из ваших без­дельников!

- Если я могу делать это сам, я не должен просить других.

 

Это отношение к людям. И всегда со всеми он поддерживал контакт. Он звонил после обрезания, приглашал к себе до­мой. Из многих городов к нему приезжали, часто с малень­кими детьми, и, как правило, оставались у него ночевать. У него даже была специальная комната, где он принимал го­стей. Были такие, что приходили на брит и ничего не знали о своем еврействе. В классе их «жидили» — и все.

 

Благодаря тому, что он поддерживал с ними связь после об­резания, приглашал к себе домой, многие пришли под его влиянием к иудаизму. Он доводил людей до кондиции, под­нимал их до состояния праведности. И тфилин им доставал, и огромное количество людей вернул к вере.

 

И не только книгами своими, а именно тем, что всегда ста­рался как-то объяснить, разъяснить, наставить на путь ис­тины, и при этом никогда не считался со своим временем, усталостью, затратами…

 

В год, когда мы с братом учились в седьмом классе, всех скопом принимали в комсомол. Это было чистой формаль­ностью.

 

За несколько дней до этого реб Ицхак (он тоже был связан со школой) прибежал к нам. Мы ему с братом Борисом говорим:

—       Да это же пустая формальность, реб Ицхак!

 

А он и говорит:

—       Э, нет, это не формальность. Вступить в комсомол — это то
же самое, что еврею принять христианство.

 

И вот, когда наш класс повели после уроков в райком всту­пать в комсомол, нам сказали:

—       А сейчас, дети, нужно дружно взять портфельчики и идти
за нами.

 

Мы с братом сказали, что у нас больна мама, у нее больное сердце, и она не знает, что мы должны задержаться. И мы не пошли.

 

Нам велели придти потом. Прошло несколько дней. Спросили:

- Вы ходили?

- Нет, не ходили.

- Почему?

- Теп и теп…

 

Через три дня то же самое. Нам принесли анкеты. Но мы отвертелись. И в институте все прошло благополучно…

В этом была его жизнь. Он всегда искал, кому помочь. На­пример, парень отходил от еврейства… Родители были в па­нике. Вус махен?

 

Реб Ицхак приходил домой и разговаривал, убеждал, рас­страивал; и был даже по этому поводу в «Татарской правде» фельетончик: что это за люди, которые разбивают любящие сердца?

 

На всех он находил время. Знал, какая женщина и когда должна рожать, знал, у кого йорцайт, к нему подходили и спрашивали, например, как перевести дату смерти род­ственника на еврейский календарь, — и он отвечал почти мгновенно.

 

Например, эта дата в месяце нисан, 5 числа. Тут же отвечал и советовал:

-          И каждый год ты должен отмечать йорцайт по еврейскому,
а не по юлианскому календарю.

 

Интересно, что уже здесь я его об этом спрашивал, и он от­ветил, что в Израиле на пятьдесят лет в ту и другую сторону все просчитано, и зачем ему загружать свою голову такими вещами? Здесь, в Израиле, это просто.

 

Я спросил, как это ему там удавалось. Он ответил:

-          У меня была формула для расчета. А здесь я ей не поль­зуюсь, забыл…

 

 

Авраам Куперман НЕ  ВОПРОС

 

Хазон Иш говорил, что большинство плохих качеств при­ходит из-за лени. Каждый знает про себя, как трудно из­мениться, и как трудно заставить себя заниматься мицвой.

 

В «Месилат Йешарим» написано, — так как человек сделан из глины, то его свойство искать отдых, расслабляться.

 

А в раве Зильбере мы видели, как он себя заставлял все вре­мя бежать, торопиться выполнять заповеди.

 

Он рассказал мне такую историю: он преподавал в «Двар Йе-рушалаим» и «Кирьят Ноар» и был очень загружен, так как у него были огромные долги и он стремился как можно быстрее их отдать.

 

Обычно он убегал утром из дома, не позавтракав. Так как его личным временем был только перерыв на обед, он часто не успевал и пообедать.

 

Как-то раз, как всегда, он крутился с какими-то добрыми де­лами и не успел пообедать… Вечером, сразу после занятий, он поехал в Рамле, чтобы убедить какую-то русскоязычную жен­щину принять гет. И он был очень голоден. Рассказывая мне эту историю, он повторил: «Если я говорю, что был голоден, так ты понимаешь, что это значит. Я очень, очень хотел есть.»

 

Как это часто случалось, он не знал адреса той женщины. Она сказала ему по телефону, что он должен приехать толь­ко до девяти вечера, и предупредила, что если он придет позже, она ему не откроет.

 

Он искал, спрашивал, не знаете ли вы такую-то, и, наконец, каким-то чудом узнал ее адрес.

 

Он опоздал всего на пятнадцать минут. Постучал. За дверью спросили:

- Кто там?

- Это Зильбер. Я приехал из Иерусалима. Извините, что опоздал. Я искал вашу квартиру.

 

Она ответила:

—       Я тебе не открою. Сказала в девять, так в девять.

 

Он вернулся с пустыми руками…

 

Я спросил:

- Папа, вы вернулись к ней еще?

- Вадай! Ма а-шэела! Это не вопрос.

 

 

 

Йехезкель Зильбер ОБЕД

 

Однажды, после молитвы минха, я проводил его домой. Было около часа дня, он был голоден, открыл холодильник, достал все что там было — восемь-десять продуктов — какие-то открытые консервы, суп, я не помню уже точно что — и сел кушать.

 

Он поел только одну-две вещи из всех и сразу стал говорить молитву после еды.

 

Я дождался, когда он закончит и спросил:

—       Дедушка, зачем надо было доставать все? Все тарелки, все
кастрюльки? Ты же почти ничего не ел?

 

Он ответил:

—       Чтобы лисбоа эт а-айн — «насытить глаз».

 

 

Йеуда Аврех ТРИ    ВЕЩИ

 

Рав как-то сказал, что чтобы быть хорошим евреем, нужно знать три вещи: что мы выполняем по Торе, что по мудрецам и что просто обычай.

 

Если мы этого не будем знать, так иногда, чтобы выполнить то, что сказали мудрецы, мы нарушим то, что сказала Тора. Или выполним только обычай и нарушим то, что сказали му­дрецы.

 

На себя он налагал всегда много хумрот, устрожений Закона. Всегда делал больше, чем требуется. Но я никогда не слы­шал, чтобы он говорил другим, что соблюдает устрожения.

 

Например, многие в Израиле устанавливают исход субботы «по Рабейну Таму» — заканчивают субботу не как принято здесь через 35-40 минут после захода солнца, а через 72 минуты.

 

Довольно многие придерживаются этого обычая, и никто это не скрывает.

 

Рав никогда не показывал, что он соблюдает по устрожению, так как считал, что в Европе это было основное мнение, а в Израиле главное мнение, что не нужно ждать 72 минуты.

 

Я был у него на исходе субботы, и он не делал работу и за­держивал авдалу, но делал это ненавязчиво, чтобы не пока­зать людям, какой он цадик, что он это выполняет.

 

И так было во многих вещах. Нужно было специально сле­дить за Равом, чтобы обнаружить, что он поступает в соот­ветствии с самым строгим мнением.

 

 

 

Авраам Коэн Б ЕМ А?

 

Мы возвращались с равом Зильбером с эйрусина его внучки.

 

Рав был в очень хорошем настроении. Действительно, же­нить внуков — большое счастье… И я осмелился спросить: — Рав Ицхак, бема ээрахта йомим?

 

(В Талмуде приводятся несколько историй о том, как учени­ки задавали своему учителю этот вопрос — соблюдение какой заповеди привело к долголетию?

 

Точнее говоря, какая особенность поведения учителя была особенно важна ему всю жизнь, за что он держался строго-строго…)

 

Рав Зильбер ответил:

-          Я всегда старался не делать людям замечания и не го­ворить ничего неприятного, и не «воспитывать» — это мой
принцип. Только раз, когда в лагере один опрокинул бочки с
водой, которую я таскал весь день, я спросил: «Зачем?» — и
сразу пожалел… Ты бы что сделал? Полез бы драться? А я
спросил одно только слово, и сразу пожалел, и имел потом
много неприятностей…

 

И я всем говорю: не задевать, не цепляться, и не делать за­мечания!

 

 

Шимшон Валах      СМОТРИ

 

Когда рав Ицхак Маргеланер лежал в больнице «Адасса Ар а-Цофим», мы поехали с равом Зильбером его навещать.

 

Мы бежали на автобус, и я спросил:

Откуда у вас такие мидот? Мне нужно тоже немножечко…

Он засмеялся:

- Смотри, как я делаю. Научишься.

 

Это очень важно — так учиться. Смотреть, как живет, как стоит, как держится в конкретной ситуации…

 

Про сына он говорил:

-          Он хочет заниматься, а я настаиваю, чтобы он помогал
людям. А время к нему вернется. Ему это возместят Сверху.
Он от этого не потеряет.

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

 

One Comment

  1. Pingback: Рав Ицхак. Вся книга. | Shul.lv

Leave a Reply