Рав Ицхак. Часть 9

Posted by

Вот ведь как бывает. Неожиданная радость. Думал, что книга закончилась, а там еще 5 частей. Продолжаем!

Особенно понравился рассказ про приемы фанд-рейзинга от Рава Зильбера. ))))

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

 

 

Йеуда Аврех КАК   ТЫ  СМЕЕШЬ?

 

Была одна женщина, которую бросил муж, и она одна вы­растила много детей, которые, после ухода из дома пере­стали с ней общаться… У нее случились какие-то проблемы с жильем, и ей негде было жить, так она позвонила раву Зильберу и попросилась к нему жить — как раз незадолго до этого один добрый человек закончил у него дома ремонт. Рав ответил, что она может приехать…

 

Через некоторое время соседи позвонили мне и сказали, что­бы мы немедленно приезжали, так как рав Зильбер после болезни стоит в одной рубашке — была зима — и разгружает вещи с какой-то машины. Мы с Давидом все бросили и бы­стро поехали к Раву домой.

 

Видим: Рав с каким-то полупьяным или обкуренным арабом разгружают машину с вещами этой женщины, а она стоит рядом… Я спросил, что все это значит, и Рав ответил, что этой женщине негде жить. Отведя меня в сторону, он доба­вил, что разрешает ей жить у него дома, но так как она жен­щина, то он вынужден будет уйти к дочери спать… Мы едва уговорили Рава не делать этого, помогли найти для нее квар­тиру и временно сложили вещи в подсобное помещение.

 

Как-то раз я при Раве назвал ее сумасшедшей, и ему это очень не понравилось:

—       Как ты смеешь так говорить?

 

Когда выяснилось, что она делает много странных вещей, я спросил Рава, согласен ли он наконец, что эта женщина су­масшедшая?

 

Он ответил:

-          Она очень несчастный человек…
Я сказал:

—       Если она не сумасшедшая, тогда она подлая!

 

На что рав Зильбер ответил:

-          Ты не имеешь право так говорить. Как ты смеешь? Уж
лучше считай ее сумасшедшей.

 

 

Йехезкель Зильбер КАПЕЛЬКУ

 

Однажды я слышал, как в его присутствии сказали про одно­го человека:

—       Он сумасшедший! Полностью сумасшедший! Мешуга!

 

Дедушка поправил:

—       Да-да, он мог бы быть капельку понормальней…

 

 

Авраам Куперман НЕ   «ВОСПИТЫВАТЬ»

 

Я думаю, что он был, может быть, единственный человек в нашем поколении, который так точно знал, как делать заме­чание другому. Когда мы видим, что человек делает что-то нехорошее, мы сердимся, подходим к нему и говорим:

—       Почему ты так делаешь?

 

Если мы все-таки как-то уважительно относимся к человеку, то пытаемся сказать это доброжелательно, но часто делаем замечание резко, в лоб.

 

Рав Хаим из Воложина вообще освободил гневливых людей от заповеди «тохэха» — то есть от заповеди делать замеча­ния, хотя в Торе написано, что эту заповедь должен выпол­нять каждый еврей.

 

Рав Зильбер открывал Шулхан Арух и как бы невзначай говорил:

—       Ой, смотри, Шулхан Арух пишет, что надо делать так-то
и так-то.

 

Он мне рассказал несколько историй, от которых у меня во­лосы встали дыбом.

 

В одной ешиве двое ребят так подрались, что кровь разбрыз­галась по стенам. Кто слышит такое, хочет выгнать таких ребят куда подальше из ешивы… Я спросил рава Зильбера:

—       Ну, и что вы сделали?

 

Он ответил:

—       Я узнал, кто это, поехал к нему домой, открыл Шулхан
Арух на странице, где написано: «Запрещено бить еврея!»

И добавил:

—       Я читал ему эту страницу с интонацией, как я говорю с
тобой. Ласково-ласково. Парень спросил меня: «Это написано и даже про того тоже, что нельзя его бить!? Даже такого не­годяя тоже нельзя избить?» Я ответил ему: «Так написано в Шулхан Арух — нельзя бить никакого еврея.» Я сел на авто­бус и больше ничего не добавил к сказанному…

 

Что бы мы сказали? «Почему ты его избил?! Разве можно драться? Как это нехорошо!» И так далее, и так далее…

 

Он не «воспитывал» других. Ему так передал его папа, что нельзя открыто делать замечания.

 

У меня есть еще несколько других рассказов, как он в такой же форме читал еврейские законы из Шулхан Арух, чтобы показать людям, что они нарушают, при этом их не заде­вая.

 

Это был его путь решения проблемы, и он никогда не шел путем крика. Например, если он видел гордеца, то не спра­шивал его, почему тот так задаётся, а вдруг начинал говорить какой-нибудь хидуш о гордости. Кто захочет, тот поймет.

 

Он выбирал более логичный путь, путь объяснения — никог­да не высказывать человеку прямо в лоб, а сказать какой-нибудь хидуш для того, чтобы тот сам понял.

 

Нет у нас человека, который так любил бы каждого еврея, как это делал рав Зильбер.

 

 

Йеуда Аврех НЕ  СПЕШИ

 

Как-то раз мы говорили про замечания, и рав Ицхак сказал, что он очень остерегается их делать:

- Однажды у меня был ученик, который уже ходил ко мне на уроки не меньше полугода, а я ему боялся предложить одеть тфилин. Мне это было очень тяжело: возможно, он уже готов накладывать тфилин, а я не мог сказать ему об этом, — вдруг ему будет неприятно, и это его оттолкнет, и он перестанет ходить на уроки?

 

Тогда я попросил его друга, чтобы он предложил ему нало­жить тфилин, и, Барух Ашем, все прошло гладко… Знаешь, кем он стал?!

 

Не спеши делать людям замечания, — закончил рав Ицхак.

Арье Войталовский НИ   СЛОВА

 

Когда я приехал к раву Ицхаку домой в первый вечер — это было после шева брохес Саши Пацановского, которого я за­менил, чтобы дежурить у Рава по ночам, — было уже очень поздно, около двенадцати часов ночи. Рава я совсем не знал, потому что был у него всего один раз, и то давно. Но ключ от квартиры мне дали.

 

Прихожу в двенадцать ночи с большой сумкой. Дверь закры­та. Страшно неудобно. Я, совершенно чужой человек этому важному раввину, должен сейчас ключом открывать дверь, будить его… Ужасно нервничаю. Но делать нечего — открыл. (Заранее было договорено, что это удобно и нормально, и нет никаких проблем).

 

Захожу. В квартире темно. Рав Ицхак лежит в кровати и говорит:

—       А, это вы! Очень хорошо. Мы ложимся спать. Тов?

 

А я спросил Сашу до этого, что мне нужно делать. Он сказал, что нужно приготовить ведра, чтобы утром омыть руки — сде­лать нетилат ядаим.

—       Там ведра, ты найдешь.

 

Я поискал, и мне было ужасно неудобно шуметь, но ведер я не нашел и не приготовил воду для нетилат ядаим. Мы легли спать. Я чувствовал себя очень неловко.

 

Утром встали, пошли молиться. Рав ничего не сказал.

 

На следующий день я прихожу после учебы — было тоже поздно, около одиннадцати. Рав Ицхак опять уже лежит в кровати, в спальне. И стоят ведра с водой — и для меня тоже. Я ему говорю:

—       Рав, что вы? Мне ужасно неудобно — вы мне воду готовите?

 

Меня всего внутри колотит, очень переживаю:

—       Рав, зачем вы так сделали? Меня очень сильно смущает,
что такой человек, как вы…

 

Он посмотрел на меня таким взглядом, как будто было непо­нятно, в чем претензия. Это же так элементарно, я тебе поста­вил воду, чтобы утром омыть руки!— и ни слова не сказал.

 

 

 

Он никогда не поучал, не предъявлял претензий, не делал замечаний… Просто делал сам.

 

 

Шимшон Валах С Л И X А

 

Однажды в середине субботы в Санэдрию, к парку, подъ­ехала машина, и вышла из нее семья. Увидев их, рав Ицхак сосредоточился,— как себя вести? — и очень мягко как-то так сказал, очень трогательно даже… Таким нежным тоном, проникновенно:

 

—       Слиха… Ведь мы же евреи… Вы знаете…

 

И они поняли.

 

Не каждый может взвесить, как себя вести в такой обстанов­ке. Чтобы не задеть, чтобы другой человек услышал…

 

 

Филипп Гельфман УПРЕК

 

У него была интересная особенность: как он выражал лю­дям упрек? Это говорилось в такой форме, чтобы никого не обидеть, и заставляло о многом задуматься. По себе могу судить, — это заставляло задуматься.

 

Он очень любил превращать уроки Торы в инсценировку.

 

Например, читая главу о Корахе, говорил слушателям:

—       Ты — Корах. А ты — Моше, — показывая на них, — вот ты
пошел и сделал так-то. Ты почему так сделал? А?!

 

Или бросал быстрый взгляд:

—       Ты своровал? А тебе Тора говорит: есть мицва — нужно
вернуть украденное!

 

Человек мог при этом встрепенуться…

 

Шутки шутками, но человек, ощущая на себе пронзительные взгляды, не всегда себя хорошо чувствовал… Человека как лучом света на сцене вырывали из общей картины и давали роль.

 

Причем остальные ученики часто даже не замечали, на кого он показывал или на кого был обращен его взгляд. Он мог упрекнуть человека, и при этом никто не обращал внимания на того, к кому был обращен упрек, — это делалось очень тактично.

 

Однажды на уроке он что-то рассказывал, вдруг резко по­вернулся ко мне:

-          А ты не хвастайся! — и продолжил дальше урок.

 

Никто не обратил внимания и не понял, к кому эта фраза была обращена. Решили, что это очередная шутка рава Ицхака.

 

Такими меткими замечаниями он очень сильно на меня по­влиял. И на многих людей… Бывало, как ушат холодной воды выльет:

 

-          Представьте, что он — Датан, а вот ты — Авирам. Как вы
посмели! Как вы только посмели!

 

Люди чувствовали себя не совсем приятно, их это заставляло примерить новую роль, задуматься о себе, о своем поведе­нии, о том, что они делают неправильно.

 

 

Йеуда Гордон НАРАСПЕВ

 

На его уроке иногда сидели порой случайные люди, которые не хотели изучать Тору… Однажды шел урок, сидят человек десять, слушают недельную главу. А там был один парень, Давид, крутой такой, из движения «Ках». Тогда арабы боя­лись евреев, так что он делал? Останавливал арабские такси по дороге около Рамаллы или Бейт-Лехема, выгонял всех из мерседеса и топором разрубал машину.

 

Рубил мотор, бил стекла, фары… Они его страшно боялись. Потом Шабак выгнал его отсюда, и до сих пор ему запрещен въезд в Израиль…

 

Так он сидит на уроке, слушает рава Ицхака, открыв рот. А тут привезли какого-то парня из Америки… делать было с ним не­чего — иврита он не знал, — так его прислали к раву Ицхаку.

 

Вдруг внизу проезжает телега, запряженная лошадью. А это­му, из Америки, интересно, и он в лошадь бросил чем-то из окна. Это было на втором этаже… Свистит, чтобы она быстрей проходила, кричит: «Тпру, тпру!» Что с него возьмешь?

 

Рав Ицхак умел давать уроки для всех. Даже в лагере он со­бирал евреев, а там были типчики и похлеще… Вообщем, рав Ицхак продолжает читать, не замечая, не реагируя, а Давид этот, мой друг, каховец, говорит:

-          Успокойся, ты мешаешь раву Зильберу вести урок! Не мешай, иначе я тебя прикончу. Еще раз что-то скажешь, я тебя прикончу, падла!

 

Смотрю на рава Ицхака, — никакой реакции. Продолжает нараспев читать, как ни в чем не бывало…

 

Понятно, прошло несколько минут, тот забыл, что есть угро­за, и опять что-то ляпнул. Так Давид на него навалился и начал его так лупить! Он же специалист! А рав Ицхак про­должает урок, как ни в чем ни бывало.

 

Я не мог допустить, ведь тот все-таки еврей, бросился раз­нимать их, — я был уверен, что меня-то Давид не тронет…

 

Интересно, что пока продолжался урок, Рав Ицхак вообще на них не обращал внимания. А потом, когда после урока все вышли, рав Ицхак говорит мне:

-          Анар! Дурачок! Влепил бы он ему немного, — может, тот
человеком стал бы.

 

Так рав Ицхак учил людей. Когда на следующий день все повторилось, я уже не стал вмешиваться…

 

 

Хава Куперман БОРОДА

 

Папа говорил, что он возвратил людей к тшуве своей мате­матикой больше, чем уроками иудаизма. Он сам не хотел отращивать бороду, это мама уговорила его отращивать, а он возражал, что тогда не будет выглядеть «культурным чело­веком» и люди не смогут с ним запросто общаться. И он не хотел, чтобы мой брат Бенцион отращивал бороду, чтобы не отпугивать начинающих.

 

Он любую наружную формальность не воспринимал, а с людьми простыми душой — сходился очень быстро.

Не любил помпезных людей. Они его отталкивали… папе мешала помпезность, внешнее, напускное. И нас он тоже так воспитывал.

 

 

Йеуда Аврех БЕЗБОЖНИК

 

Позвонил телефон. Рав подошел, начал спокойно говорить и вдруг громко закричал;

-          Он койфер, койфер! Он безбожник! Нельзя его слушать!

 

В течение разговора он повторил это много раз, а когда пове­сил трубку, я спросил, с кем он разговаривал. Рав ответил, что разговаривал с одним парнем, который лежит в больнице.

 

Через несколько месяцев я встретил этого парня и спросил его, о чем был разговор, почему рав Зильбер так кричал?

 

Оказалось, что у него отказали почки, он попал в больницу и доктор сказал:

- Ты не сможешь жить без почек. Тебе не поможет даже ис­кусственная почка. Даю тебе неделю-две…

 

Представляете? Тот позвонил раву Ицхаку и попросил бла­гословение…

 

А Рав стал кричать, что «врач — койфер! Врач может знать только, как лечить, но он не может знать, кому сколько суж­дено прожить — это только во власти Б-га».

 

 

Йеуда Гордон ЛИШЬ  БЫ

 

Был один парень в общежитии, у которого были разные ин­тересные идеи.

 

Например, он решил разводить саранчу. По Торе ведь ее можно кушать. Он ходил в «Эйда Харедит» получить раз­решение на кашрут. Саранчу он получил от одного тайманца — у йеменских евреев есть предание, какой вид са­ранчи кошерный.

 

Хранил чемоданы у себя и у других учеников под кроватями. Там жила саранча. Он хотел попробовать сделать из саранчи консервы и выращивать их в промышленных масштабах на продажу — бизнес такой.

 

Рав Ицхак знал это и приходил каждый день проверять че­моданы, хорошо ли они закрыты, чтобы саранча не разбе­жалась. Ведь там были десятки тысяч саранчи, а рав Ицхак очень не хотел, чтобы этого парня выгнали…

 

Короче говоря, если мне память не изменяет, один тип, пока все были утром на молитве, пошел и открыл чемоданы — и саранча разбежалась по всему зданию.

 

Я звоню раву Ицхаку:

-          Рав Ицхак, срочно прибегайте в ешиву, саранча разбежа­лась!

 

Рав Ицхак велел всей русской группе с мешками отловить саранчу и вернуть ее на место, до того, как начальство при­ехало. Мы бегали по всему общежитию. Где она только не была, даже на крыше! И ее собрали, и рав Ицхак велел пове­сить на чемоданы замки, чтобы тот тип не мог снова открыть чемоданы.

 

Самое интересное, что рав Ицхак и дальше продолжал по­крывать это дело и разрешал держать саранчу под крова­тями! Только, приходя в общежитие, он по нескольку раз в день ходил и внимательно все углы осматривал, и под крова­тями — не разбежалась ли? Был готов на все, лишь бы этот парень не ушел…

 

Как ненормальный — шел и оглядывался, нагибался — и смо­трел под шкафом, и в угол за дверью…

 

А начальство его спрашивало:

—       Что вы так странно все осматриваете? Что случилось? Что
вы там ищете? Что?

 

 

Авраам Коэн ТШУВА

 

Несколько раз я слышал от него интересную историю, как на его уроке один человек сделал тшуву. Рав Ицхак рассказы­вал про запрет воровать и что он в себя включает. Так один человек встрепенулся и сказал:

-          Ой, я же, наверно, несколько лет воровал? Я работал на
шоколадной фабрике в Хайфе и каждый день на работе съе­дал одну-две шоколадки! Что же мне теперь делать?

Рав Зильбер посоветовал ему примерно посчитать, сколько он съел шоколадок, перерассчитать на деньги и вернуть на фабрику.

 

Тот так и сделал, и отвез в бухгалтерию фабрики деньги. Там на него посмотрели, как на больного…

 

А рав Зильбер говорил про этот случай:

—       Это настоящее раскаяние, настоящая тшува — с исправ­лением!

 

 

Шимон  Валах НАПРАВЛЕНИЕ

 

Может быть, вы это тоже заметили: на его уроках было мно­го начинающих, которые вначале почти что ничего не знали, и их вопросы были совсем не к месту. Эти вопросы забирали много учебного времени. И его время, и время людей. Потом, когда человек уходил в Тору, вопросы отпадали сами собой, а в начале что рав Зильбер делал, как он отвечал?

 

Это просто направление жизни! Его реакция была:

—       Вы знаете, ваш вопрос очень хороший. Как вы сказали?
Давайте я запишу. Вопрос к месту и по делу. Да, да, да… Я
постараюсь открыть книги, обработать, посмотреть, беэзрат
Ашем, найти ответ.

 

Человек, который задавал этот вопрос, сразу успокаивался.

 

Ведь очень легко оттолкнуть человека, сказать: «Подожди, узнаешь. Это не к месту».

 

А когда этот человек придет еще раз?

 

Незнающего человека нетрудно оттолкнуть. Вероятно, дело было в следующем: такой человек, как он, видел, что у каж­дого еврея есть что-то в вопросе. Оттолкни плохое — и хо­рошее тоже оттолкнется! Он видел и чувствовал в другом хорошее. Ни в коем случае не оттолкнуть. Это очень важный урок для каждого.

 

Через две-три недели он приносил или запись, или отвечал ему наизусть. Он говорил так:

—       Ты помнишь, ты мне задал вопрос?

 

А тот уже давно забыл.

—       Так как ты спросил? Так и так? Ты уже забыл? А я не за­был.

 

Он старался выбрать такой ответ, который касался жиз­ненной ситуации, ле-маасе, чтобы было больше пользы для человека.

 

Человек оставался доволен. Проходила неделя, вторая, ме­сяц, и человек менялся, — и совсем уже лишние вопросы прекращались…

 

Я знаю, это спасло много людей.

 

 

Авраам Коэн МОЛЧИ

 

 

В Москве был один человек, который все время мешал Раву вести урок, каждую минуту задавал вопросы, вставлял за­мечания, — всех других учеников это ужасно раздражало, и иногда вспыхивали перепалки. Его пытались урезонить:

- Помолчи!

- Не умничай!

- Отдохни! Ты мешаешь!

 

Тот огрызался, а рав Зильбер продолжал вести урок, как ни в чем не бывало…

 

В конце концов этот парень не выдержал и обратился к Раву за поддержкой:

- Рав Ицхак, за что они на меня нападают? Разве нельзя спрашивать вопросы? Что они мне рот затыкают? Что мне делать?

- Ничего не отвечай.

- Как можно это терпеть? Они все на меня нападают, слова не дают сказать! Как можно смолчать!?

- Терпи! За каждый раз, когда они тебя ругают, а ты в ответ молчишь, — представь, что ты тысячу долларов получаешь в грядущем мире. Тебя обижают — а ты молчи! Тысяча долла­ров! Представляешь?

 

 

Шмуэль Вольфман НИЧЕГО

 

Рабби Ицхак никогда не отменял занятий в ешиве, и рабо­ту, связанную с разводными письмами, приходилось неред­ко переносить на поздние вечерние часы и ради этого разъ­езжать по всей стране, чтобы встретиться, иногда и по не­скольку раз, с женщинами и их семьями. Иногда возникали курьезные ситуации…

 

Рабби Ицхак приезжает, скажем, в Хайфу, приходит к дому такой женщины, которая не может выйти замуж без разво­да, стучит в дверь (иногда было нелегко достучаться), выхо­дит кто-то из соседей и, зная, что здесь живет незамужняя молодая женщина, начинает сердито его отчитывать: «Как вам, старому человеку, не стыдно! А еще религиозный!»

 

Я спросил Рабби Ицхака:

- Ну, и что же вы ответили тем, кто вас стыдил?

- Ничего не ответил.

- Ни слова?

- Ни слова.

 

 

Авраам Куперман ОШИБКА

 

Очень интересный рассказ о том, как Б-г его хранил, даже когда он очень жестко и остро с кем-либо разговаривал, при этом не обижая и никак не задевая достоинство человека.

 

Какая-то женщина захотела обратиться в обычный суд с ис­ком против бывшего мужа, а рав Зильбер был всегда против того, чтобы обращаться в гражданские суды.

 

Так он сказал этой женщине:

—       Да не ходи ты к этим адвокатам, они только деньги сосут
из людей! Лучше все решить в раввинском суде, там они
найдут какой-нибудь компромисс…

 

И так далее. Он очень хотел ее отговорить.

 

Но при этом он в лицо не знал эту женщину и перепутал, — ока­залось, что все это он говорил непосредственно адвокату той женщины! Потом он услышал, как эта адвокат говорит своей подзащитной:

—       Слушай, тут есть один пожилой рав, цадик, он тебе не сове­тует переводить это дело в официальное русло. Может быть,
действительно, лучше найти компромисс в раввинском суде?

 

Это же удивительно: он прямо в лицо сказал адвокату обидные вещи! Но не обидел ее, так как в своем сердце желал только по­мочь той разводящейся женщине. Адвокат, несмотря на то, что теряла деньги, не советовала своей подзащитной судиться!

 

 

Авраам Коэн ТОВАРИЩ!

 

Он не раз приводил историю своей поездки в Наарию. Рас­сказ звучал примерно так:

—       Как-то пришлось мне быть в Наарии. А там люди — очень
далекие…

 

Я шел по улице в субботу и встретил человека с папироской в зубах. Говорю ему:

«Товарищ! Неловко как-то, сегодня же Шаббат… вы же ев­рей…». И тот бросил. И так встретились мне десять человек. Все без исключения бросили свои папироски!

 

Кто-то из учеников загорелся:

—       Рав Ицхак, так что, нам тоже надо замечания делать? Они
же не слушаются, так можно и по морде схлопотать?

 

Рав Ицхак едва заметно усмехнулся, промолчал и незамет­но перевел разговор на другую тему. Он всегда очень точно взвешивал каждое слово, стараясь предусмотреть результат, к которому приведет сказанное.

 

Он говорил:

—       Если ты знаешь, что тебя не послушают, то и не надо го­ворит…

Или:

—       А зачем ты это сказал? В чем польза?

 

 

Хаим Шаул НЕУДОБНО

 

Он говорил:

—       И не воспитывать, и не делать замечаний, и не делать ни­
чего неприятного. В лагере, знаешь, какие случаи были? Вот
один вылил бочку с водой мне на ноги — и за что? Я только
спросил — «Зачем?» И пожалел, что спросил, и имел много
неприятностей из-за этого.

 

Но в Шаббат он не проходил мимо, если кто-то курил. Он подходил к человеку и умел в мягкой форме, не обидев, ска­зать:

—       Шаббат шалом. Сегодня суббота, не стоит курить. Не­удобно…

 

Там, где по Торе надо было сделать замечание, он не про­пускал.

 

Был один человек, я его послал к Раву и еще подтасовал — как будто по другому вопросу, — там были вещи, которые не очень-то приятно было слышать… И рав Ицхак ему, конечно, все сказал… А тот вышел довольный, счастливый.

 

Это рав Зильбер — он был знатоком человеческого сердца.

 

 

Хава Куперман ОБЕТЫ

 

У него были свои особенные отношения со Всевышним, свои личные молитвы, которыми он молился Всевышнему. У папы были личные отношения с Ним, открытая связь, — он с Ним разговаривал.

 

Что папа скрывал от нас? Когда он сидел в тюрьме, он про­шел через какие-то муки и дал обет Всевышнему, что, если после таких мук он останется жив, — он об этом никому не расскажет.

 

Потом он очень сожалел, что давал обеты. Говорил, что это у него слабое место. В основном, обеты были даны им в тюрьме или на работе, когда ему было тяжело соблюдать Шаббат.

 

Например, он дал обет, что всегда в какие-то часы Шаббата он днем будет заниматься Торой. Мы этого не знали, он нам не рассказывал. Потом мы увидели, что все его инфар­кты происходили в Шаббат в определенное время дня. Мы спросили: «Папа, почему, если должно что-то произойти, то именно в это время?»

 

Он аннулировал этот обет, но старался продолжать его со­блюдать.

 

Он очень не любил, когда дают обеты. Он рассказывал нам всякие ужасные вещи о том, как люди наказываются за то, что дают клятвы, обеты.

 

Суккот — это день смерти Виленского Гаона. Папа в этот день читал его письмо. В письме жене Гаон пишет о том, как он уезжал в Эрец-Исраэль, не доехал и т.д. И он пишет, что если дети злословят, врут, проклинают, дают пустые клят­вы, — следует их за это бить беспощадно.

Папа не грозил нам, что если мы будем клясться или злословить, он будет нас бить, — мы понимали, что так делать нельзя…

 

Это значит, что у него никогда не было пустых слов.

 

Если он не собирался следовать какому-то правилу и жить по нему, он его не произносил. Ведь если слово сказано, сле­дует его исполнить.

 

Папа ничего не забывал, ему не надо было напоминать. Но если вдруг он вспоминал, что должен или обещал кому-то что-то и забыл, — он все бросал и бежать выполнять.

 

 

Йеуда Аврех СЛОВО

 

У рава Зильбера была одна ученица, очень слабый и больной человек. Он много ей помогал. В то время заканчивалась ра­бота над изданием его книги воспоминаний. Рав хотел, чтобы книга была скорее издана, торопил: «Скорее, скорее!»

 

А когда книга была наконец-то издана и тираж привезли к нему домой, Рав попросил в течение двух недель никому новую книгу не показывать. Мы недоумевали, может быть, это какой-то каббалистический момент: почему нельзя по­казывать долгожданную книгу всем?

 

Потом выяснилось, что Рав обещал передать первый экзем­пляр изданной книги этой своей ученице. Он ждал в течение двух недель, чтобы выполнить обещание — не хотел нару­шить свое слово. И сдержал его.

 

 

Хаим Шаул АВРААМ

 

Авраам спускался в Египет пожить там — «И был тяжелый голод в стране. И было, когда подходили к Египту… он ска­зал Саре-жене». Почему важно, что разговор Сары и Авра­ама был перед входом в Египет? Там пять слов получается, они как бы не на месте… «И было, когда подходили к Егип­ту»… Если их убрать, все гладко. Какая разница, задает во­прос рав Зильбер, когда он с ней разговаривал? Раньше или позже?

 

Они спускаются. Здесь голод, голодная смерть, а там можно выжить.

 

В Египет он идет переходами, месяц, другой, и нам Тора объяс­няет, что только перед входом он начинает говорить с Сарой.

 

Получается, что каждый день может быть спасением. Он де­лает то, что от него зависит — из места, где голод, он идет в сторону страны, где есть хлеб. Но Б-г может послать им спа­сение каждый день! Так зачем же говорить просто так, зара­нее? А вдруг Ашем их спасет — тогда зачем было говорить?

 

Таким был рав Ицхак. Когда он нас учил про Авраама — так это надо понимать, он про себя учил. Про собственные от­ношения с женой. Зачем говорить, пока мы в Египет идем? Когда необходимо, тогда скажу, не раньше…

 

Когда обокрали его квартиру — взломали дверь, залезли в дом, украли деньги, все переворошили и какие-то сережки жены тоже украли… Он быстро привел все в порядок, по­чинил замок. Жене ничего не сказал, чтобы не огорчать ее. Зачем говорить?

 

Она умерла и так и не узнала, что квартиру обворовали. Ино­гда только спрашивала: «Куда могли деться мои сережки?»

 

 

Йеуда Аврех КАРМАНЫ

 

Один раз я был свидетелем случая, когда при раве Зильбере кого-то стали обвинять, что тот взял чужую вещь и не вер­нул. Тот человек начал очень нервничать, кричал, что «я не брал эту вещь, как ты можешь меня обвинять! Я только за­шел к тебе домой, я ничего не брал! Я что, вор?»

 

Рав Зильбер промолчал. Ничего не сказал. Но потом, когда этот человек ушел, рав Зильбер рассказал мне историю, что однажды он был в гостях и при нем хозяин дома начал обви­нять кого-то в том, что у него что-то украли:

—       Я побоялся, что он подумает и на меня, и сразу начал выворачивать карманы: «Посмотрите, что я ничего не взял. Поищите. У меня ничего нет. Я ничего не брал. Проверьте».

 

И рав Зильбер добавил:

—       Человек, который уверен в своей правоте, должен вести
себя так, чтобы у других не могло возникнуть против него
подозрений.

 

 

ПРОВЕРЯТЬ

 

Осенью 1996 года рав Зильбер был в подмосковной ешиве «Торат Хаим», и с ним была его дочь Хава. Рав Зильбер плохо себя чувствовал. Дочь хотела его развеселить, чтобы у него стало хорошо на душе, и предложила ему поехать в зоопарк. Он сразу согласился, так как очень любил животных. Кажет­ся, это было в воскресенье. С ними поехали и мы с женой.

 

Водитель не знал точно, как туда подъехать, и приехал, ви­димо, к какому-то боковому входу. Там были огромные, мас­сивные ворота, которые были заперты.

 

Мы ходили так и сяк. Вдруг видим: из дверей выходят рабо­чие. Они вышли и повесили цепь. Мы их спросили:

- Где вход в зоопарк?

- Зоопарк сегодня не работает. Приезжайте в другой день.

 

Все расстроились, а больше всех его дочь Хава. Она очень хотела, чтобы Рав побывал в зоопарке. И, вообще, целый день потеряли. Мы предложили возвращаться обратно, но Рав сказал:

—       Нет-нет. Давайте обойдем зоопарк кругом, по забору, и по­
ищем, может быть, там есть другие ворота.

 

Мы начали его отговаривать:

—       Вот же ворота. И вот касса. И рабочие, которые здесь ра­
ботают, нам сказали, что зоопарк закрыт!

 

Он не соглашался:

—       Нет-нет, мы пойдем.

 

Мы пошли вдоль забора и, действительно, нашли ворота, ко­торые были открыты, и кассу, в которой сидела кассирша, и зоопарк работал, как в обычный день!

 

Через некоторое время он вернулся к этой истории:

—       Что мы можем из этого выучить? — Из любой житейской
ситуации он делал какие-то выводы. Это было его при­вычкой:

—       Мы должны выучить закон о лашон а-ра. Нельзя прини­мать на веру то, что говорят, тем более, говорят про других
людей. Иногда человек говорит очень уверенно про кого-то
или про что-то. И приводит какие-то доказательства — а это
неправда. Рабочие говорили, что зоопарк не работает, и они
там работают, и они-то наверняка это знают, а на самом деле
все было абсолютно не так.

 

Надо проверять все самому.

 

 

Авраам Куперман ЗАПРЕЩЕНО

 

Если говорить об «охране своего языка от злословия» (шми-рат а-лашон), то вы не можете себе представить, сколько рассказов он убрал из книги воспоминаний! Он очень тре­вожился. Несмотря на то, что писал намеками: вдруг кто-то почувствует себя задетым и обидится?

 

Можно было бы сказать, что, исходя из интересов читате­лей, надо оставить, ведь можно было бы так много выучить из этих рассказов, — но рав Зильбер безжалостно удалял то, что может кого-то обидеть, он не делал мицвот за счет аверот.

 

Как-то один раз я подошел к нему в Йом-Кипур после мо­литвы минха и перед молитвой Неила и спросил:

—       Когда тебе кто-то говорит плохое о другом человеке, то
запрещено еврею верить в это. Разрешено слушать и при­нять к сведению и, может быть, опасаться, но верить — за­прещено.

 

Я работаю уже лет десять над собой, но так получается, что я невольно верю в то, что мне говорят. Что делать?

 

Он мне ответил:

—       Я не понимаю — написано же в Торе: запрещено!

 

Первый раз я ясно понял, что праведник не понимает того, что ты говоришь, ведь для него все это просто и ясно.

 

Рабби Нахман из Бреслава написал в своей книге (хотя я не бреславский хасид, но стараюсь у всех подсмотреть по­немножку): «Если ты хочешь добиться чего-то в преодоле­нии себя, в улучшении себя, — не спрашивай праведника, а спрашивай того, кто раскаялся. Потому что праведник не грешил, он не знает, о чем идет речь. А тот, кто грешил и преодолел себя, — он-то знает, как себя победить».

 

 

Йеуда Гордон ЭТОТ!

 

Рав Энах Коэн, глава хинух ацмаи в Америке, рассказал мне эту историю про рава Зильбера. Какой-то известный еврейский филантроп — то ли в Бостоне, то ли в Вашинг­тоне — давал ежегодно большие деньги на сеть независимых еврейских учебных заведений — 300-400 тысяч долларов в год, но дела у него пошли хуже, и вот услышали, что он ре­шил «донейшн» снизить. А это большие деньги!

 

Поехали к нему рав Шнеур Котляр, глава ешивы в Лейквуде, рав Эйнах Коэн и другие важные раввины Америки и взяли с собой рава Ицхака. Это было через несколько месяцев по­сле того, как Зильберов выпустили из СССР, и рав Ицхак был одет так же, как приехал оттуда: в пиджачке каком-то коротком, в шляпе такой советской, в ботинках, не знаю, где он их нашел…

 

Приехали в Бостон к этому богачу. Сидели там у него в бо­гатом доме полчаса или час: птицы летают, золотые рыбки в аквариуме, слуги шныряют… А миллиардер жалуется, что не может давать так много, как раньше. Только половину. Только тысяч сто, сто пятьдесят, максимум — двести.

 

—       В этом году плохо дела пошли. Могу дать только половину.

 

Ему показывают и фотографии, и фильмы, и счета, а он:

—       Нету, нету у меня…

 

Угощение, пирожные. Величайшие раввины Америки приеха­ли! Весь разговор шел на идиш. Длилось это уже около часа.

 

Вдруг рав Ицхак обратился к нему и сказал, что хочет за­дать несколько вопросов.

—       Пожалуйста!

 

Его представили. Сказали, что это рав Зильбер — он только что приехал из России, сидел там в лагере у Сталина. Задает первый вопрос:

—       Пять лет назад вы дали какую сумму — 400 тысяч дол­
ларов?

-Да.

- А четыре года назад вы дали такую же сумму?

- Да, дал то же самое.

- И три года назад вы дали такую сумму? И два года назад, и год назад?

 

Так рав Ицхак говорит:

—       Что вы хотите от человека? Он хочет дать, он каждый год
дает, у него уже хазока, но у него нет. Если у него сейчас
нет, так что вы от него хотите? Что он, не хочет? У него нет.
Нет у него!

 

Миллиардер покраснел как индюк. Кто это говорит ему, что у него нету? Этот?! Открыл чековую книжку и выписал чек — не помню — миллион или полтора!

 

Это мудрость рава Ицхака! Какой ум! Он точно знал, как по­дойти к каждому человеку. Даже, если было вокруг него сто человек — к каждому он подходил по-своему, особо.

 

 

Александр Хаят МУДРЕЦ

 

Окончив «Махон Лев» и получив диплом программиста, я оказался перед выбором. С одной стороны — перспектива стать офицером израильской армии, получив назначение по специальности, с другой — возможность пойти в ешиву… Желание быть евреем пересилило честолюбивые мечты, и я направился в ешиву «А-Ран»…

 

Почувствовав вкус учёбы и радуясь правильному выбору, я узнал, что не имею права на отсрочку от службы в армии, и, как любой еврей, попавший в тяжёлую ситуацию, пошёл к раву с вопросом «Что делать?» Ситуация оказалась настоль­ко запутанной и тяжёлой, что рав Игаль Полищук решил направить меня к раву Ицхаку Зильберу, которого я тогда уже немного знал.

 

Придя к нему, я застал рава Ицхака, как всегда, в окруже­нии людей. Некоторые из них пришли, как и я, получить ответ на тяжёлый вопрос, а некоторые — только ради того, чтобы услышать слова Торы и впитать немного той удиви­тельной энергии, которую он излучал. Рав Ицхак энергично жестикулировал руками, и его светлое лицо часто оказыва­лось повёрнутым ко мне, невольно приковывая взгляд.

 

Подходя к очередному посетителю, он брал его за руку, увле­кал в сторону, по дороге внимательно выслушивая проблему, затем задавал несколько уточняющих вопросов и отвечал, по­водя плечом и положив одну руку в карман пиджака. Ободря­юще похлопав собеседника по плечу, он уже мчался к другому, готовый принять на себя груз проблем очередного еврея. Эту картину я видел впоследствии много раз. Вдруг рав Ицхак по­смотрел на меня, ожидая, когда я начну говорить…

 

На то время я уже был окончательно замучен поездками на призывную базу «Бакум». Во время каждой встречи я пы­тался объяснить новому чиновнику, что пользы от меня в ешиве для защиты еврейского народа будет гораздо больше, чем если я стану таким же военным чиновником, как и они, но те разводили руками, и я слышал безразличное не поло­жено». Менее терпеливые грозились тут же отправить меня к кцин-миюн (офицер, распределяющий по местам службы), который зашлёт меня в такую тмутаракань, что не то что ешивы, а и родного дома я долго не увижу!

 

Всё это на одном дыхании я выпалил раву Зильберу. Рав Ицхак, совершенно не смутившись, повернулся к столу, взял чистый лист бумаги и написал от моего имени письмо. Вот его перевод:

 

«Уважаемому офицеру по распределению, да пошлёт Вам Б-г лучших дней жизни!

 

Я изучаю в ешиве «А-Ран» трактат «Ктубот» и начал раздел «а-Мадир», и я очень заинтересован и хочу закончить его. Просьба дать мне время около трёх-четырёх месяцев закон­чить раздел». (Дальше моё имя и подпись).

 

Я стоял потрясённый и не мог поверить своим глазам — как?! Ведь я же только что всё объяснил! И это я должен показать офицеру по распределению? Я ещё не знал и не понимал, какой мудрец рав Зильбер! Мне только представилось лицо остолбеневшего офицера, держащего в руках это письмо…

 

Можно было бы писать ещё долго о том, что произошло даль­ше. Но могу лишь сказать, что армии формально избежать мне не удалось, и я «прослужил» там два с половиной года, но, будучи солдатом, учился практически непрерывно в ешиве!

Вот вам и письмо!

 

 

 

 

 

One Comment

  1. Pingback: Рав Ицхак. Вся книга. | Shul.lv

Leave a Reply