Рав Ицхак. Часть 10

Posted by

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

 

Шимшон Валах МАРГЕЛАНЕР

 

Рав Зильбер был очень, очень близок с равом Ицхаком Вине­ром. О нем рав Зильбер пишет в своей книге. Рав Винер был хахамом Маргелана. На идише принято называть евреев по месту: «Маргеланер».

 

Рав Винер рассказывал мне, что во время Гражданской вой­ны он был раввином какого-то местечка на Украине. Почти каждую неделю приходила новая банда. Евреям тогда плохо пришлось — их либо убивали, либо требовали выкуп. Каж­дая новая банда требовала выкуп. Так рав Винер как раввин обходил всех, собирал деньги.

 

И вот наступил момент, когда ничего уже не осталось, ни копейки, а тут новая банда пришла, и сказали, что если к ве­черу не принесут такую-то сумму — всех евреев перережут, в живых не оставят ни младенца, ни старика.

 

Было несколько самых уважаемых евреев, которые обходи­ли дома, собирали деньги, но смогли наскрести лишь малую часть того, что требовалось.

 

И вот дело дошло до того, что надо отнести эти деньги. Что де­лать? Неизвестно, что будет. Никто не хотел идти. Идти — зна­чило идти на самоубийство.

 

Так рав Ицхак Винер сказал:

—       Я отнесу. Я не боюсь. Убьёт — так убьёт!

 

Месирут нефеш! Он был такой крепкий, спокойный, тихий. Будь, что будет… Если надо, я отдам себя, — может, это по­может другим! Душа такая…

 

Точно я не помню, но примерно так было:

Он пошел туда и прошел через всю охрану, сказал, что при­нес для их главного деньги. Он не боялся. Он все время под­черкивал: «Я не боялся. Будет, что будет».

 

Он сказал:

—       Вы знаете, какое у нас положение — вы совершенно не
первые, и я тебе отдаю все, что осталось. У людей не оста­
лось ни копейки, жить не на что, все что смог содрать — со­
драл. И прошу, чтобы ты посчитался с этим и пожалел нас.

Главарь посмотрел на рава Винера — человека, который был готов принести себя в жертву — и сказал:

 

—       В другом случае я бы никого не оставил в живых. Я бы
не посчитался ни с чем. Но ты пришел, и твои слова меня
тронули…

 

Человечность такая…

 

Еще до войны рав Винер поехал к Ребе из Островцев, тот еле жил — все время постился, каждый день, кроме субботы… Он чувствовал, что идет страшное время, приближается Ка­тастрофа. Когда к этому Ребе приходили, он говорил так:

—       Если бы вы видели, знали, сколько рек крови сейчас про­
льется, вы бы тоже постились…

 

Рав Ицхак Маргеланер был большой знаток Торы. Около двадцати лет он просидел в тюрьмах, а потом жил в ссылке где-то в Узбекистане, недалеко от Ташкента. Знание Торы там у людей было небольшое, а у него была смиха от двух великих людей предыдущего поколения.

 

Там, в ссылке, рав Винер был хахамом — раввином. И по­нятно, ему приносили маасер — десятину, но он ничего себе не брал, ни копейки. Хотя у него самого ничего не было, и он всю неделю недоедал, экономил, чтобы на субботу у него осталось два небольших куска хлеба… Голодал, но ничего не брал себе из денег цдаки, передавал их в Ташкент, где был большой центр Торы.

 

Потом уже он получил неплохую работу в аптечном управ­лении, и тогда тоже почти всю свою зарплату отдавал…

 

Однажды в Ташкенте возникла опасность. Делали брит мила, и вдруг — проверка, облава, не помню точно. И для рава Зильбера это тоже было опасно, ведь он тоже сидел… Так он рассказывал:

—       Я смотрю на рава Винера: а он — как будто ничего не слу­
чилось. Идет веселый, поет. Такая у него была душа — все
время был в радости, бэ-симха. Он верил, что все пройдет.
Ничего не боялся.

 

Они друг друга очень уважали и любили… Они оба были большими людьми в Торе. Рав Зильбер именно его просил учить Гемаре своего сына рава Бенциона. Когда рав Ицхак Маргеланер освободился из лагеря, он был совсем один. Думали, что у него и семьи не было. А потом стало известно, что у него была жена — ее немцы убили…

 

Он считал, что «меламед бен шель хаверо кеилу ялдо», — тот, кто учит Торе сына своего ближнего, — как будто его родил. И рава Бенциона считал своим сыном.

 

 

Александр Айзенштат          СТАНДАРТ

 

У нас было ощущение, что рав Зильбер видит весь этот мир, все наше поколение в несколько жалком свете…

 

Его папа и люди, с которыми он вырос, кем был воспитан в плане идишкайт, — его папа прежде всего, — так вот, эти люди находились на высочайшем уровне самоотверженности.

 

А наш современник как бы ненастоящий, он ему не верит до конца, на сто процентов. То есть рав Зильбер относился к нему с определенной долей недоверия. Наше поколение по сравнению с ними — жалкое. Конечно, он ко всем относился уважительно, но он не мог не видеть, кто перед ним…

 

В Казани Советская власть все изменила, практически невоз­можно было остаться соблюдающим евреем… Он несколько раз рассказывал мне про одного человека, что «вот до рево­люции они были соблюдающие люди, а потом все изменилось, разрушилось, — и этот человек такой подлец, стал есть треф­ное только потому, что изменилась общая ситуация».

 

Все действия рава Ицхака — и молитва, и учеба, — были такого уровня, что это делается любой ценой, с максималь­ными усилиями. Для него многие вещи были неважны… Он как бы закрывал на это глаза.

 

Когда он сталкивался с религиозными людьми, раввинами, даже очень уважаемыми, он судил более строго. Например, он сказал, что уважаемый и очень известный раввин Моше Соловейчик — настоящий бен Тора. То есть, по понятиям его папы, рав Моше Соловейчик настоящий бен Тора. Не то, что называем мы: бен Тора — это просто хороший па­рень, хорошо учится.

 

Его внутренний стандарт был очень высоким. Как было дома, как было у. его папы. Так прослеживалась преем­ственность…

 

Были вещи, в которых он был экстремистом. Например, мы были вместе в Москве в одном религиозном месте, где были некашерные книги. Рав Ицхак эти книги сложил в пакеты, а потом на обратной дороге мы сбросили их с моста в реку…

 

 

Авраам Коэн          НАСТОЯЩИЙ

 

Я долго приставал к раву Зильберу:

—       Кто такой «талмид-хахам»? Является ли им каждый ев­
рей, который знает большую часть Талмуда? Сколько их в
Иерусалиме: десять, сто, тысяча? Кто по вашим меркам тал­
мид-хахам?

 

Он сказал, что покажет…

 

Как-то, спустя несколько месяцев, мы оказались с ним на одном вечере «шева брахот» в честь молодожёнов. Он сидел у той части стола, где сидели раввины, а я — в другом конце комнаты. Неожиданно он позвал меня жестом.

 

Я подошёл, и он незаметно показал на своего соседа:

—       Видишь его? Это реб Велвл Розенгартен. Он талмид-ха­
хам. Настоящий. Он бы мог быть раввином города или ру­
ководителем ешивы, мог быть важным человеком, а он всю
свою жизнь отдал спасению и укреплению Торы. Он на все
свои деньги помог покупке документов для студентов еши­
вы «Мир», чтобы они спаслись. Да и в последние годы он
собирает деньги на ешиву «Торат Хаим», и благодаря ему
многие люди учат Тору. Он пожертвовал всю свою жизнь
Торе. Он — талмид-хахам.

 

 

Даниель Левенштейн            ТОРА  И  СОВЕСТЬ

 

Возвращаюсь домой на обед, захожу в подъезд и вижу: лежит стодолларовая смятая бумажка. Поднимаюсь выше — прямо около моей двери лежат еще сто долларов! Конечно, я взял. Как раз у меня был минус на счету в банке пример­но на такую сумму. Я даже подумал — Сверху послали!

На всякий случай зашел к соседке спросить, может быть она потеряла, потому что только моя и ее дверь выходят на лест­ничную площадку, и я видел, что она поднималась передо мной. Она ответила, что недавно пришла, у нее были какие-то деньги, может быть, это она потеряла, а может быть, и нет. Возможно, когда она доставала из сумочки ключ, а мо­жет быть и нет, — она не может точно сказать.

 

Если на найденных деньгах нет симана — знака, отличитель­ной особенности, показывающей, кому они принадлежат, и ты не знаешь, кто их потерял, то можно их взять. Я пришел в синагогу и на всякий случай спросил одного знающего че­ловека, что мне делать — можно взять деньги себе или нет? Тот сказал — можно.

 

Я обрадовался: мне же как раз не хватало этой суммы! Но мой хавруса сказал:

-          Пойди посоветуйся с равом Зильбером, что-то здесь не
так…

И я пошел к раву Зильберу. Он меня выслушал и был очень недоволен. Он даже повысил голос:

- Что ты делаешь! Говоришь, что разрешено по закону? Одно дело закон, алаха, другое дело — совесть! Тора нам иногда разрешает поступить так, как нам хочется, но жить надо по совести! Тора нам иногда разрешает брать деньги, о которых мы не знаем, кто их потерял, но поступать надо по совести!

- Но мне разрешили взять!

- Знаешь, кто раввин? Кто знает все пять частей «Шулхан Аруха». Все пять — не четыре! Не просто умеет читать, а знает, что между строк написано тоже…

 

Помолчал и добавил:

-          Что тебе говорит здравый смысл? Просто так, ниоткуда, не
взялись же доллары! Кто их потерял? Как деньги оказались
на твоей лестничной площадке — ты же видел перед собой
соседку! Пойди еще раз к ней и спроси у нее: наверное, это
она потеряла. Надо расспросить соседку хорошенько.

 

Я еще раз к ней пошел, и что выяснилось? Оказывается, она была в гостях у родителей, и они незаметно положили ей в сумочку деньги, — так она даже не знала точно — что и сколько. Видимо, когда она доставала ключи из сумочки, деньги и выпали.

 

 

Хава Куперман          ИНСТРУКЦИЯ

 

Папа не внушал нам, что мы должны стремиться к каким-то высотам. В нашем доме не говорили никаких громких слов, от нас ничего неописуемого не требовалась. Надо вести себя, как все нормальные люди. Нас воспитывали быть простыми людьми — и никогда мы не думали о величии нашего отца или его призвания.

 

Понятие совести у папы было очень высоким. Он считал, что все, что написано в Торе, — это инструкция, как себя надо вести человеку. В иудаизме есть такое понятие — быть Чело­веком. Совесть — прежде всего. Совесть подтекст Торы. Папа называл это: «Пятая часть Шулхан Аруха». Книги еврейской этики, — например, «Ховот а-левавот», «Хафец хаим» — были для него очень важны. Он знал наизусть «Шаарей тшува» и «Сефер хасидим».

 

Первая книга Торы «Берешит» рассказывает, в основном, о жизни праотцев, о том, как себя вели Авраам, Сара, Ицхак, Яаков. А почему Тора не начинается сразу с заповедей, с мицвот? Одно из объяснений этому: она показывает, как нам быть людьми, как нам себя вести, Тора нас воспитывает. Когда мы уже научаемся быть людьми, с середины книги Шмот, нам можно изучать заповеди. Тора — это от слова «ораа» — «орэ» — родитель. Мы же не компьютеры, которым дают команду: можно, нельзя. Тора воспитывает нас.

 

У папы не было того, что называется на иврите: «рош ка­тан» — нежелания брать на себя ответственность, «узколобо­сти» — как написано, так я и делаю. Папа никогда так себя не вёл — это можно, а это нельзя. «Нит уфтон, нит оптон, нор тон». Он приводил эту пословицу на идиш — не достигать, не поставить галочку, а делать. Не отделаться, а делать. Папа рассматривал всё в глобальной форме: «Что хочет от меня Всевышний? То я и буду делать.»

 

Скажем, были влиятельные люди, его ученики. Но это не значило для папы, что те ему обязаны, он так не считал. Ни­кто нам ничем не обязан, мы никого не порабощаем. Никто не должен ему ничего возвратить, отплатить. Это был его подход. Такое несовременное понятие — благородство. Папин иудаизм был непрагматичным…

 

Человек должен быть Человеком.

 

Иудаизм — не формальный кодекс законов, он прежде все­го тебя воспитывает, и каждое действие, каждая заповедь должны тебя изменить…

 

 

Йеуда Аврех          НАВЕРХУ

 

У меня однажды был сложный вопрос, и я не мог его решить. Не зная, что делать, я спросил рава Зильбера:

—       Почему ты не можешь решить этот вопрос сам? — пере­
спросил он. — Потому что у тебя есть много нэгиёт, заинтересованности. Ты ведь думаешь, что скажут об этом люди
и т.д., — поэтому ты не можешь на него ответить непред­взято.

 

И сказал, как, по его мнению, надо поступить.

 

Тогда я его спросил:

—       А как мне быть в следующий раз?

—       Я могу только сказать тебе, как я принимаю решение
сложного вопроса. Есть доводы и в ту, и в другую сторону. И
я тоже думаю о том, что скажут люди, что они подумают обо
мне, и выгодно ли мне это лично или невыгодно. Когда мне
надо решить сложный вопрос, а у меня есть личная заинтересованность и трудно принять правильное решение, — что
я делаю?

 

Ложусь на кровать и представляю себе, что я умер. И вот я уже наверху. И думаю про себя в третьем лице: что вот Ицхак умер, и ему все равно, что скажут о нем люди. Какое бы решение он принял в таком случае, если бы все остальное не мешало ему?

 

Вот так я принимаю решение, — закончил Рав.

 

Я попробовал однажды применить этот способ, но мне оказа­лось очень тяжело представить себе, что я умер…

 

 

СЧЕТЧИК

Каким бы усталым ни был Рав, он всегда, когда ехал в такси, рассказывал водителю что-нибудь из недельной главы Торы. Даже когда поездка была на самое короткое расстояние.

 

Но он не говорил в пустоту, это не было обязанностью — оттараторить, а сначала Рав пытался узнать, кто этот человек, с кем он едет, подстраивался под него, рассказывал именно то, что подходило для этого человека. Иногда даже шел на хитрости.

 

Как-то мы взяли такси от улицы Шамай до Санэдрия Мур-хевет. Это с самыми большими пробками примерно минут двадцать. Водитель оказался тель-авивский и сказал, что не знает дороги:

- Я вас отвезу, но я не знаю дорогу. По счетчику? Рав согласился:

- Да, включай счетчик.

 

Несколько минут Рав смотрел на него.

 

Это был вечер бдикат хамец перед праздником Песах. Рав начал тихонечко рассказывать водителю, как кашеруют по­суду на Песах.

У таксиста не было никакой реакции, он не принимал уча­стия в разговоре. Рав Ицхак несколько раз менял тему и ин­тонацию, пока не нашёл что-то интересное для водителя. Так мы ехали, рассказ за рассказом, и так как водитель не знал точно, как ехать, дорогу показывал Рав. Он прекрасно знал короткий путь, но стал указывать таксисту дорогу через Геулу по маленьким переулкам, так что мы плутали и делали круги за кругами…

 

Мы ехали, наверное, около часа. Все это время Рав расска­зывал ему про Песах.

 

Когда мы приехали, счетчик показал круглую сумму. Мы вошли домой:

—       Ты видел, какой он был вначале? Совсем-совсем далекий,
ничего не хотел слушать. Вначале с ним не о чем было гово­
рить, а потом он потеплел к концу… Я подумал, что это не
было гнейва, — я же ему плачу по счетчику, так это не во­
ровство, — сказал рав Ицхак.

 

Как-то я встретил другого таксиста, который уже был с ки­пой на голове, и он мне рассказал, как он стал бааль тшува.

 

Они ехали с равом Зильбером, и тот, как обычно, стал рас­сказывать ему недельную главу Торы. Водитель слушал и иногда спорил.

 

Когда они приехали к дому, Рав сказал:

—       Пожалуйста, не выключайте счетчик, поднимитесь ко мне
домой, я заплачу вам деньги по счетчику — я хочу показать
вам одно место в Талмуде.

Водитель не хотел:

- Я выключу счетчик.

- Но это же ваше рабочее время! Не выключайте счетчик!

 

Они поднялись, Рав открыл Тору и полчаса рассказывал ему про гемору в трактате Хулин, на пятьдесят восьмом листе.

 

Когда водитель вышел из комнаты Рава, он понял, что стал другим человеком. И не хотел брать у него деньги, но рав Ицхак настоял и заплатил столько, сколько показывал счет­чик. Кстати, водитель этот не был русскоязычным, кажется, он выходец из Марокко. Его зовут Хаим.

 

 

Йосеф Швингер            МИЛЛИОН

 

Уже после того, как у него был инфаркт, его пригласила ка­кая-то синагога на Симхат Бейт а-Шоэва — праздничный ве­чер в сукке. В тот вечер я его взял к Стене Плача и он плохо себя чувствовал, ему было трудно дышать…

 

Было уже полдвенадцатого ночи, и я предложил, что поеду туда сам, и рав Бенцион тоже сказал, что, может быть, ему не стоит ехать, но рав Ицхак сказал:

—       Если там есть хотя бы один еврей, то как ты можешь брать
на себя такую ответственность — сказать мне нет?

 

Я ответил:

—       Я беру это на себя, я объясню этому человеку, что вы пло­хо себя чувствуете.

 

Он очень остро ответил, что нельзя так делать, и мы по­ехали… Приехали без четверти полночь, и до часу он рас­сказывал им свои истории, и все были очень довольны. На обратном пути рав Ицхак сказал:

—       Как ты мог даже так думать, что можно было не поехать?
Ну, реб Йосеф, не равнялось ли это миллиону долларов?

 

 

 

Хаим Шаул         УРОК

 

Насчет уроков Торы — их время, их регулярность были для него святы. Если только что-то невозможное случалось — на­пример, если нужно было спасать агуну, — тогда Рав мог задер­жаться, но все равно он приходил и обязательно давал урок.

 

Один раз утром я увидел, что он еле-еле, потихонечку идет на молитву… Я сразу понял, что он плохо себя почувствовал, видимо, сердце. Еле-еле шел, но с молитвы завернуть его до­мой было невозможно. Довел его до синагоги, вызвал детей, врача. Мне надо было бежать. Посадили кого-то из внучек, чтобы она его охраняла. Я успокоился и уехал.

 

В этот день в полпервого в «Ор Самеах» должен был на­чинаться урок Рава. Я заехал около двенадцати его прове­дать, — дома его уже не было: обманул «охрану» и убежал.

 

Я рванул в «Ор Самеах». Там был бейт-мидраш на втором этаже — пройти надо было один этаж и подняться на второй. Я его увидел на лестнице, он лежал и пытался ползти… Он уже на втором этаже находился, так, ползком, держась за перила, поднимался на урок!

 

Какой-то внутренней силой он сумел дать урок — не все по­няли, что он сегодня не такой, как обычно.

 

Потом уже вызвали амбуланс и повезли его в больницу…

 

 

Игаль Полищук             ВЕДРА

 

Мой сын, когда был ребенком, участвовал в программе из­учения Мишны в память еврейских детей, погибших во время Катастрофы. Потом всех детей собрали в «Биньяней а-Ума» — Иерусалимском Центре Конгрессов. Там были выступления многих раввинов, и пригласили рава Зильбера тоже.

 

Сын рассказывал, что рав Ицхак приехал с ведрами, налил в них там воду в туалете и бегал перед детьми, показывая, как он бегал в лагере с ведрами, научившись не расплески­вать воду…

 

Для чего он бегал? Чтобы сэкономить себе время для учебы Мишны — и это то, что он хотел показать детям, — что нужно и можно учиться в любой ситуации…

 

 

 

 

Йеуда Аврех            ПАРСИ

 

У рава Ицхака был большой урок в пятницу. На этот урок при­ходило много людей, даже те, кто не ходил каждый день. При­езжали из разных городов. Он проходил в очень живой форме.

 

Вдруг однажды на урок пришел какой-то парси — выходец из Ирана.

 

Урок начинался в одиннадцать часов, а этот парси кончал молиться примерно к двенадцати. В это время он и подошел к нам. Вокруг Рава сидело человек двадцать, шел урок по «Пиркей Авот».

 

Этот парси стал довольно грубо возмущаться:

—       Что вы тут говорите по-русски? Я ничего не понимаю!

 

Рав стал ему рассказывать недельную главу — минут двад­цать на иврите. Не всем это было приятно и понятно. Но все терпеливо ждали, когда Рав закончит.

 

Парси понравилось приходить каждую пятницу и просить Рава рассказывать ему недельную главу на иврите. И Рав Ицхак каждый раз соглашаться и говорил ему несколько ми­нут на иврите…

 

Некоторые стали выражать неудовольствие:

—       Что он приходит к нам? Пусть он идет на уроки на иврите.
Мы же пришли слушать на русском!

 

Раву это очень не понравилось:

—       Как можно отпустить человека, если он пришел слушать
Тору?

На возражение, что не все понимают иврит, рав Зильбер от­ветил:

—       Пусть не все понимают, но пусть слушают иврит!

 

 

Яков Цацкис            ВОРОВАТЬ!

 

Как он учил Тору? Он всегда говорил, что надо воровать. Если ты можешь своровать минуту на изучение Торы, то ты должен, ты обязан своровать. И он мог учиться и в автобусе, и в трамвае…

 

Когда он встречал тебя и начинал разговаривать, то все разговоры сводились к тому, что он хотел внедрить в тебя зна­ние Торы. Он этим жил.

У нас дома в Казани по субботам и праздникам собирался ми-ньян. После молитвы устраивался кидуш, все садились есть и немного поговорить, а он тут же брал том Талмуда и, пока все остальные ели, начинал рассказывать какой-нибудь хидуш, или открывал недельную главу, или еще что-нибудь…

 

Кидуш затягивался, чтобы можно было уже помолиться минха, а он сразу же брал книгу… Времени зря не тратил. Я уже не говорю, что в автобусе или в трамвае он в окошко не смотрел.

 

 

Йеуда Аврех            РОДЫ

 

Один человек мне рассказал, что когда его бабушка рожала, а ее муж в соседней комнате учился, то бабушка сжимала зубы и старалась не кричать во время схваток, чтобы не по­мешать дедушке учить Тору…

 

Когда я пересказал это раву Зильберу, он ответил: — Да-да, я помню, что мне мама рассказывала (не помню точ­но, про кого — наверное, про папу мамы), что когда плакали его дети, он брал их на руки и вместе с ними учил Гемору, чтобы они не плакали.

 

Он это рассказал, как пример: можно дать мужу возмож­ность учить Тору, но можно при любой помехе и учиться, при этом помогая жене.

 

 

Авраам Куперман            А И Н   Т О В А

 

Есть в Талмуде трактат, который называется «Брахот», и там глава «Трое, которые ели вместе», которая рассказы­вает о заповеди благословлять вместе — зимуне. Это одна из тех заповедей, к которым некоторые небрежно отно­сятся.

 

Рав очень ответственно относился к этой заповеди и следил за тем, чтобы, когда присутствуют трое мужчин, делать зи­муй с бокалом вина. Не подумайте, что ему так уж можно было пить вино. Были времена, особенно в последние годы, когда врачи запрещали ему вино вообще, даже кидушное. Но он всегда выпивал бульшую часть бокала во время кидуша и также бульшую часть бокала во время зимуна. Как он от­ветственно относился к этому — я не могу передать!

 

Причем он всегда сам делал зимун и именно сам выпивал вино, хотя это мог бы делать кто-то другой из троих участ­ников трапезы. Он не давал это другим. Сам начинал: «Ра-босай, неворех!»

 

Почему он так делал?

 

Написано в Гемаре: кто должен благословлять? Тот, у ко­торого глаз хороший — айн това. И поскольку он знал, что у него хороший глаз, а также потому, что это очень боль­шая мицва и все мудрецы Талмуда стремились выполнить ее сами, — он тоже стремился выполнить ее сам.

 

И как он пил вино? Я много раз говорил ему:

—       Папа, вам же нельзя пить вино!

А он пил и проверял, выпил ли он бульшую часть стакана. Смотрел и говорил:

-          Вот еще чуть-чуть.

 

Я не могу передать, как важно было для него — точно соблю­сти закон, все правильно сделать по алахе. А я сам вырос в месте, где не было принято делать зимун на стакан вина, и только благодаря Раву я узнал, что это значит. Как раз не­давно я учил трактат «Брахот»: без того, что я видел у Рава, все было бы для меня там непонятно и чуждо.

 

Мне вдруг стало ясно, что зимун — это новая браха и что даже рабочие не освобождены от нее, потому что это благо­словение из Торы, хотя в молитве после еды они не обязаны говорить большую часть.

 

 

Авраам Прессман          ВОПРОС

 

Так как хедеров у нас в Ташкенте не было, мой папа, приходя с работы домой, учил со мной Хумаш — Пятикнижие. Я про­шел с папой пару раз весь Хумаш с комментариями Раши и до сих пор помню, что он говорил на разные псуким.

 

Как-то мы учили в недельной главе Трума, что шесты, на которых несли арон кодеш, должны были всегда оставаться прикрепленными к нему. Потом, спустя много времени, в книге Бэмидбар мы учили другой пасук — когда надо со­бирать Мишкан — переносной Храм, написано: придут свя­щенники, и снимут занавесь, и поставят шесты. Я спросил:

—       Ты же мне говорил, что нельзя вынимать шесты. Это один
из 613 законов — не вынимать шесты! А здесь получается
наоборот?

 

Это был хороший вопрос. У нас в Ташкенте был один пожи­лой украинский еврей, Йосеф. Он учился у большого хасида, старого ребе Махновкера. Йосеф к годовщине его смерти за­канчивал весь Вавилонский Талмуд, он учил каждый день семь листов Гемары.

 

Папа сказал:

—       Будет какая-нибудь трапеза, какой-то фарбренген, и ты
спросишь у реб Йосефа, он проходит весь Талмуд за год,
может быть, он это заметил…

 

И вот однажды папа сидел рядом с реб Йосефом, а рав Иц-хак по своей привычке успевал и слушать кого-то, и одно­временно отвечать на другие вопросы. Он услышал, как мой папа спросил реб Йосефа — тот покачал в ответ головой и не смог вспомнить. Так реб Ицхак перегнулся через стол и сказал, что в трактате «Йома» про работу в Храме в день Всепрощения, — там комментаторы «Тосафот» отвечают на этот вопрос так…

 

Когда я читал «Тосафот», я нашел там эти слова (это было уже годы спустя). Вот такие у него были знания!

 

Когда реб Ицхак приходил к нам домой — он обучал меня. У моего папы не всегда было время, а реб Ицхак изъявил желание. Я благодарен Всевышнему за такую возможность. Но, честно сказать, он не смотрел в текст и не вникал в него, а, объясняя, лишь вспоминал…

 

Молодым ребятам было трудно у него учиться. Он всегда вспо­минал, что он учил двадцать-тридцать лет назад. Его память была совершенно неповторимой. Если упоминалась какая-то другая сугия в Раши или в Тосафот, он тут же подходил к шка­фу и вынимал второй или третий том Гемары, — и находил то, что ему нужно. Однажды папа пришел и увидел, что сидит его пятнадцатилетний неуч, а вокруг него на столе лежат пять трак­татов Талмуда! Сидит, открью рот, и слушает рава Зильбера…

 

 

 

 

Йеуда Аврех             СОН

 

Я не раз видел, как поздним вечером Рав засыпает в одежде с томом Талмуда в руках… Потом, около полуночи он про­сыпался и шел спать. Однажды я спросил:

- Может, вас разбудить, если так, одетый, заснете за уче­бой? Разденетесь — лучше спать будете?

- Ни в коем случае! Это самый дорогой сон для Б-га, когда человек засыпает за учебой!

 

 

Авраам Коэн            ВЗВЕШИВАТЬ

 

Его определения были: «порядочный человек», «это неблаго­родно», «по-совести», «подлый», «красиво», «предатель», «по-человечески» и т.д. Например, как-то один человек при всех признался, что он не знает, о чём его спрашивают, и рав Ицхак сказал: «Смотрите, он честный, не боится признаться, что не знает. Он — честный».

 

Казалось, что эти его оценки и определения имеют обще­человеческие ценности — но это было и так, и не так. Он смотрел на всё глазами Торы.

 

Очень показательно, какие отрывки он особенно любил учить с учениками. Несколько -раз мне довелось слышать, как он читал и комментировал 31-ю главу Кицур Шулхан Аруха: чтобы во всех своих обыденных действиях человек направ­лял свои мысли «лэ-шем Шамаим» — для Б-га.

 

Он читал и комментировал:

-          Нет необходимости говорить, что нельзя кушать некошер­
ную еду. Но когда кушаешь кошерную, не набрасывайся на
неё как животное, а ешь с мыслью о том, что надо поддер­
жать тело. И есть такие особенные люди — аншей а-маасэ,
которые перед едой говорят: «Я хочу сейчас есть для под­
держания здоровья и сил, чтобы служить Творцу».

 

Его прерывали:

-          Рав Ицхак, кто такие «аншей а-маасэ»? Кто эти люди?

 

А он продолжал:

-          И спать надо не для удовольствия, а для пользы. Знаете,
когда я это хорошо понял? В Ташкенте мне пришлось рабо­
тать в цеху, где опускали в серную кислоту металлические пластины. Работа была такая вредная, что в цеху выдавали бесплатно три литра сгущённого молока на человека в месяц. Я приходил домой, садился заниматься с сыном — глаза сами закрывались и я ничего не видел! Видимо, это была реакция на отравление. Приходилось ложиться поспать полчасика, чтобы быть в состоянии учить Тору с сыном, — это называ­ется сон для Торы.

 

-          А с женой? Про запрещённое мы не говорим. Но вот она
твоя жена, всё можно, всё разрешено. Как с ней надо быть?
Даже если ты молишься, чтобы были сыновья — хорошие,
красивые, сильные — и то в этом нет пользы. А как? С мыс­
лью о том, чтобы дети были б-гобоязненные. В Ташкенте я
наблюдал за детьми одного моего знакомого. Когда у них было
немного свободного времени, они просто так не вертелись —
учили Тору, читали Теилим… Я к нему приставал — почему
у тебя дети такие? Долго приставал. Он признался, что всег­
да, когда был с женой, думал только об одном — чтобы дети
были «ирей шамаим».

 

Он заканчивал:

-          В общем, должен человек в своём сердце взвешивать каж­
дую вещь, каждое действие, к чему оно ведёт? К хорошему,
для пользы Б-гу, — пусть делает, если нет т пусть не делает.
Раби Йеуда Анаси перед смертью поднял свои пальцы к небу
и сказал: «Известно, что я не получал удовольствия от своих
рук, а только лэ-шем Шамаим».

 

И рав Ицхак поднимал руки вверх и не опускал их, пока все ученики не посмотрят — так, именно так делал Ребе…

 

 

Яков Лернер           ЖИВАЯ   ТОРА

 

Он был очень благородный человек. Благородный, чистый. Живая Тора. Сегодня можно встретить религиозного чело­века, а тот не на высоте — может нагрубить, нахамить… Реб Ицхак был совсем другой.

 

Ему не надо было говорить:

-          Реб Ицхак, этого никому не рассказывайте!

 

Почему? Потому что в Торе так написано. В «Шульхан Арух» написано: если я не сказал вам «идите и рассказывайте», так нет права рассказывать.

 

Если надо было уступить — он уступал.

 

Однажды я увидел его в очереди. Там кто-то кричал:

— Дайте мне! Я здесь стоял!

А он пропустил очередь и стоит, молчит…

 

Реб Ицхак своим поведением учил больше, чем уроками. Он был живой Торой.

 

Когда работали на советском производстве — он работал очень быстро, и очень аккуратно, и лучше всех, и быстрее всех — и это то, как написано в Торе. И все старались рабо­тать, как он, — на совесть. А потом делали перерыв на обед и все учили Тору.

 

В субботу на третью трапезу он всегда был у нас в хабадской синагоге. Излагал все ясно, спокойно, просто. Без всяких вы­крутасов. И поэтому его все слушали. Объяснял подробно. Если неясно — задавайте вопросы! Я знаю конкретно, что написано, что сказано. А все эти секреты — каббалот- хаси-дот — спросите у других. Так он говорил. Не хотел влезать в высокие материи, чтобы не запутать других.

 

Он всегда приводил примеры из Талмуда, из Устного уче­ния, и лишнего слова не добавлял. Учил аккуратно, ясно, стараясь не вставлять своих комментариев.

 

И теперь, когда у нас в синагоге учат мишнаёт, делают, как он. Как говорил рав Ицхак, не добавляя к тому, что написано.

 

Главное его качество — он родился выполнять заветы Б-га. Это он знал. Во всех его действиях имел значение только вопрос — что Б-г от этого «выиграет» или «проиграет». И он взвешивал, решал, что важнее, — с одной стороны, я не вы­полню закон в самом строгом варианте, с другой стороны, обижу кого-то. И вот он решал в соответствии с тем, что на­писано в Торе, — что важнее.

 

То, что знаю, — говорю. То, что не знаю, не говорю, — как реб Ицхак.

 

 

 

Йеуда Аврех             СВОЕ  МНЕНИЕ

 

Рав очень не любил делать людям замечания и каждый раз тщательно взвешивал, делать замечание или нет. Но когда речь шла о нарушениях Торы, то он не считался со своими принципами и делал замечание.

 

Однажды мы были с ним в одной пекарне, где пекли мацу для всей общины уже несколько дней. Рав пришел в ужас. Он увидел, что печка находится слишком близко от того ме­ста, где раскатывают тесто. И он решил, что в таком случае вся маца — хомец! Вся маца — некошерная!

 

Он стал шуметь, спрашивать, кто там раввин…

К нему привели рава, и он ему сказал, что «смотри, вся твоя маца — это хомец!»

 

Времени испечь мацу уже не оставалось, и тот вынужден был купить новую мацу…

 

Раву Ицхаку это было очень тяжело, он очень не любил огор­чать людей, но так как он увидел, что это прямое нарушение закона, то сделал замечание и уже не считался: будет это приятно или нет.

 

А бывало и наоборот: перед Песахом в ешиве кто-то поста­вил курицу в неоткашерованную печь… Это обнаружилось, поднялся шум, и, понятно, курицу хотели выкинуть. Рав за­суетился, залез чуть ли не с ногами в печку, трогал, прове­рял, и решил, что курица кашерная. Одна женщина покру­тила носом, сказав, что «если это не треф, то не очень-то уж и кашерно…»

 

Раву это не понравилось, и он сказал, что «сам будет есть эту курицу, чтобы все видели!»

 

Потом я спросил его:

-          Если бы вы выкинули эту курицу, то не беда, а то, что вы
забраковали несколько тонн мацы — неужели нельзя было
найти какое-нибудь облегчение?

 

Он ответил:

—       Ты должен знать, у нас нет «своего мнения». Мы сами ни­
чего не решаем. Мы все рабы «Шулхан аруха»!

 

Йехезкель Зильбер             ВЫБОРЫ

 

Я вспоминаю, как в моем детстве однажды была большая напряженность между религиозными партиями, представ­ляющими разные течения. Много спорили… Когда его спра­шивали, за кого он советует голосовать, он старался уйти от ответа…

 

На следующие выборы дедушка не пошел:

—       Если из-за политики был такой махлокет, если выборы сде­
лали такой спор, — значит, нехорошее что-то есть в этом…

 

Но если его спрашивали, за кого голосовать, он всегда от­вечал:

—       Надо делать то, что говорят раввины.

 

 

Михаэль Хен           «МИР»

 

Когда рав Хаим Шмулевич, рош-ешива «Мир», был болен и все молились за него, то рав Ицхак старался ему помочь, крутился с каким-то лекарством, чтобы хоть как-то быть по­лезным. Он за него очень переживал… Говорил:

—       Когда я даже в два, в три часа ночи иногда пробегаю мимо
ешивы «Мир» — там всегда горит свет, и сидят, и учатся. Я
захожу, чтобы получить хизук, укрепиться. Когда хочу вну­
тренне зарядиться, я иду к молодым — в ешиву «Мир».

 

 

Хава Куперман             ТЫ  ЧТО?

 

Рассказывать можно и нужно только то, что воспитывает че­ловека. Это глобальные вещи. Папа терпеть не мог людей, которые учат Тору, как «компьютеры».

 

Например, он любил повторять такой пример: сидит че­ловек и изучает, как давать цдаку. Например, Маймонид говорит — есть разные способы давать цдаку, есть несколь­ко возможностей. Этот человек изучает все способы, а мимо идет бедный и просит о помощи. Тот, кто учит, говорит:

—       Ты что, не видишь? Не отвлекай меня, я же учу Тору!

 

Папа говорил, что это отвратительно, это полностью проти­воречит духу Торы. Он имел в виду также поведение людей во всех других а’спектах, когда изучение Торы расходится с поступками…

Папа очень любил читать «Сефер Хасидим» — там есть много моральных, а также каббалистических и мистических вещей, хотя он сам совершенно не был мистиком. Он был полностью рациональным человеком, читал философские книги — Май-монида и других… Но он вырос в поколении, в котором фило­софией пользовались, как Марксом и Энгельсом, — это гибкая вещь, ею можно было пользоваться по-разному, выгибать в разные стороны. Говорил пренебрежительно:

- А, это философия…

 

Каждую вещь надо доказать — как в математике.

 

 

Цви Патлье           ДОБРОВОЛЕЦ

 

От еврейского мудреца требуется гораздо больше, чем тре­бует от простого человека буква закона. Это то, что имел в виду рав Ицхак, — совесть.

 

В его книге «Чтобы ты остался евреем» есть одна фраза, ко­торая поразила меня больше всего. Она точно выражает то, что делал в этом мире рав Ицхак.

 

Чего в принципе требовало от рава Ицхака КГБ? Чтобы он публично отказался от веры в Б-га. Так вот, пришла к нему соседка-нееврейка и сказала:

—       Если вы Его оставите, то с кем же Он останется тогда?!

 

В этом был весь рав Зильбер — через него можно было уви­деть Творца мира, Кадош Барух У.

 

Как-то он рассказывал известную историю, как он пронес в лагерь в чемоданчике тфилин, Тору, книжки и какими чуде­сами это сопровождалось…

 

А я по наглости к нему обратился:

—       Вы же не имели права этого делать. Ведь это пикуах не-
феш — прямая угроза для жизни! Значит, по закону Торы
вы не имели права рисковать жинью, даже если это такие
святые вещи, как Хумаш, тфилин. Даже ради них рисковать
жизнью — нельзя!

 

И он ответил мне, что прямой угрозы для жизни не было. Ну, добавили бы десять-пятнадцать дополнительных лет. И это в сталинском лагере, где каждый день — смертельная опасность! Когда он увидел, что я не отстаю, — тогда он показал мне одну книгу. Ее написал один из его родственников, большой каббалист…

 

Там было написано, что если во время гонений на евреев находится человек, который готов с риском для жизни вы­ступить против установления властей, это установление от­меняется.

 

В другой раз я тоже по наглости спросил:

- А какое вы имели право не брать еду в лагерной столовой?

Он ответил:

- Я тоже об этом думал. Я решил: пока смогу выдержать, буду брать только хлеб и чай. А если увижу, что не могу, буду есть все. Но Б-г мне помог, я выдержал.

 

1953 год. Готовится дело врачей. Если бы у него в лагере нашли тфилин и эти две книжки! Что уберегло бы его от расстрела?

 

Как-то он показал мне отрывок про рабби Акиву. Во време­на гонений римлян он собирал евреев и обучал их Торе. Его арестовали, а потом казнили. Но запрет на изучение Торы был отменен.

 

И это то, что непрерывно делал рав Ицхак.

 

Он принял на себя с риском для жизни учить Торе и соблю­дать все заповеди, и даже в лагере.

 

Если находится доброволец, который выходит вперёд и говорит перед Творцом: пошли через меня, сделай через меня! — то этим граница злодейства, нацеленного на уни­чтожение еврейского народа, отодвигается. Он был таким добровольцем, защитником нашего народа.

 

Представим себе Гулаг. Уголовный лагерь. Там все было на­правлено на уничтожение. Самое дно, самая грязь. И внутри этого ужаса — еврей, который учит раздел Мишны «Тоо-рот»: про Храм, про очищение священников, про жертво­приношения…

 

Каждый заключенный находился там как бы на крайнем по­люсе тьмы, где полностью властвовало зло. А Рав Ицхак все это переворачивал, превращал в Тору.

 

Он произнес свою фразу о том, что никто не знает, что может произойти с каждым человеком через полчаса, а Ста­лин — он тоже только плоть и кровь. Пока кровь течёт — он жив, а если нет — нет. И через тридцать минут у Сталина случился инсульт! Ведь Творец слышит то, о чём просит Праведник.

 

Он говорил, что один из самых тяжелых периодов еврейской истории — это времена советской власти, когда уничтожа­лось все, связанное с Торой, весь идишкайт. Так вот, если на­ходятся такие, которые готовы с риском для жизни противо­стоять, то граница зла отодвигается…

 

В книге Пророков написано, как обращается Творец:

- Через кого послать?

И пророк отвечает:

- Пошли через меня!

 

Это готовность номер один. Это у рава Ицхака было — кру­глосуточно.

 

Он был доброволец. Всегда и везде.

 

Как-то он должен был давать урок в ешиве «Ор Самеах». У него было так плохо с сердцем, что он уже не мог поднимать­ся по ступеням. И тогда он пополз.

 

Никакая логика здесь не работает. Человек, у которого плохо с сердцем, должен вызывать врача и ехать в больницу.

 

А он ползет по ступеням на урок. Реб Хаим Шаул поднимает его и говорит:

-          Я вызову Скорую!

 

Но рав Ицхак запрещает:

-          Нет! Молчи! Я тебе приказываю. Проводи меня на урок!

Как так?

 

И он дал урок, и все были довольны. Хороший урок. А после урока — Скорая помощь, больница «Адасса»…

 

Он всегда был на передовой. Еще один шаг. Еще несколько сантиметров. И это то, что он делал со всеми нами. Вытаски­вал на себе, выносил с поля боя. Выводил из плена, чтобы ввести в облака Славы. Туда — где Ковчег Завета, Скрижали, Тора.

Яков Лернер              СМОТРИТЕ

 

Его все любили и очень уважали. Он был у нас самым близ­ким человеком.

 

Реб Залман Певзнер был большим раввином. Мы его спро­сили:

- Реб Залман, как должен выглядеть настоящий хабадник?

- Смотрите на реб Ицхака. Он — настоящий.

 

Реб Залман был хозер Ребе Рашаба. Что это такое? Он по­вторял все, что говорил Ребе, должен был синхронно вос­производить. И Ребе должен был смотреть на него — и так полтора или два часа подряд, — ведь тогда не было ни магни­тофонов, ни микрофонов…

 

Так это рав Певзнер сказал:

-          Смотрите на реб Ицхака. Он настоящий хабадник!

 

 

Яков Цацкис           БЫТЬ   САМИМ   СОБОЙ

 

Реб Ицхак не был хитрый. Умный — да. У него не было цели перехитрить кого-то. Он жил, как написано в Торе, так он и жил — по-простому.

 

Он говорил мне:

-          Когда ты придешь в Ган Эден, тебя не спросят: «Почему ты
не был Моисеем?» А спросят: «Почему ты не был Яковом?»

 

То есть, почему ты не был самим собой?

 

Почему ты не сделал то, что ты должен был сделать?

 

Цви Патлье          ШТРАФ

 

Он очень ценил время. Вначале, после переезда в Израиль, Зильберы несколько месяцев жили в Катамонах. Там был миньян, в котором быстро-быстро молились, а потом все убе­гали — кто на работу, кто на учебу.

 

Один раз после молитвы рав Зильбер встал и сказал, что он хочет задержать всех ровно на четыре минуты. Он хочет рассказать одну вещь из недельной главы, но если он задер­жит их хотя бы на пять минут, то заплатит штраф. Все остались…

И так он начал каждый день давать урок, и все оставались послушать, и он, как обычно, начал понемногу увеличивать его продолжительность — и никто не выступал против.

 

Прошло много лет, и как-то на улице он встретил молодого человека в шляпе, с бородой. Тот бросился к нему:

—       Рав Ицхак! Вы меня не помните и не знаете, а я родился из
этих ваших четырехминутных уроков в Катамонах!

 

Из-за этих четырех минут, увидев, как еврей из России лю­бит Тору, он изменил свою жизнь полностью… После армии пошел в ешиву, построил еврейский дом:

—       Я хочу, чтобы вы знали: это благодаря вашим четырехминутным урокам!

 

Рав Ицхак часто шутил на семинарах для новоприбывших, и все весело смеялись: «Не надо забывать привычек, полу­ченных в Советском Союзе. Все в Советском Союзе воровали, так и здесь надо продолжать воровать! Если есть несколько минут, надо открыть Хумаш, если больше — поучить «Кицур Шулхан Арух» или послушать какой-нибудь урок…»

 

Так он шутил, и все смеялись, и я смеялся вместе со всеми. И только потом я понял, что на этом «воровстве» была по­строена вся его жизнь.

 

У него время растягивалось. Он мог сидеть часами с кем угодно, и выслушивать каких-то бабушек, что они ему рас­сказывали, и т.д. Хотя все его время до последней минуты было рассчитано.

 

Это было у него постоянно — каждое мгновение он задавал себе вопрос: «Что сейчас хочет от меня Творец? Если Он хо­чет, чтобы я сидел с этим евреем, то я буду это делать, а всё остальное — неважно».

 

ПОЛОВИНА   ОДИННАДЦАТОГО

 

Вот история — надеюсь, я правильно помню, — которую расска­зал мне один раввин, израильтянин, который еще не знал, кто такой рав Ицхак. Его попросили привезти рава Зильбера — он должен был поставить хулу в ешиве в восемь тридцать вечера.

Он приехал за равом Ицхаком без четверти восемь и зашёл к нему домой:

—       Рава нет, — говорят ему. — Он на уроке в «Толдот Йе-
шурун».

Он пошел туда. Рав Ицхак говорит:

—       Сейчас я не могу, я посередине урока.

 

Но вот завершается урок. Вот сейчас рав Ицхак сядет в ма­шину…

—       Нет, я не могу. Я должен бежать домой. Там меня еще
ждут люди. Я должен с ними поговорить.

 

Ну, наконец он поговорил со всеми:

- Ну, Рав, садитесь в машину и поехали!

- Что вы говорите? У меня постоянный урок в Неве-Яакове, может быть, вы можете меня туда отвезти?

_ !

 

Едут, а рав Ицхак все время торопит:

—       Нельзя так медленно ехать. Быстрее… быстрее…
Восемьдесят, сто…

—Я очень прошу ехать быстрее!

 

Этот раввин никогда в жизни не ездил так быстро по городу: «Еду на сто двадцати, а рав Ицхак меня торопит, торопит!»

 

Наконец, приехали в Неве-Яаков, рав Зильбер дал урок и говорит:

—       Вот сейчас я освободился… Сейчас быстро на свадьбу! Не
медли!

 

Когда они доехали, была половина одиннадцатого! Конечно, его ждали…

 

 

Ицхак Голденберг    ТИПИЧНОЕ   ЯВЛЕНИЕ

 

Рав Ицхак часто опаздывал. Но не было такого случая, что­бы он, опаздывая, не пришел.

 

Мы с женой решили сделать хупу. Ничего особенного: меж­ду делом, прямо там, в раввинате, как в той азербайджан­ской комедии про свадьбу — один мулла, головка сахару, три рубля денег и свадьбе конец! Так и мы сделали.

Конечно, я с ним говорил об этом:

—       Я приду, я приду…

 

Мы его ждали-ждали, а его нет. Там стоят раввины, которые должны делать хупу, все как надо, а его нет.

 

Сделали хупу. Вышли оттуда. Идем, прошли с женой квар­талов пять, уже сели в автобус, он тронулся, и вдруг видим в окно: бежит рав Ицхак.

 

Это типичное явление. Он опаздывал, но всегда приходил.

 

Свадьбы, бар-мицвы… У него была такая уйма дел, ему всег­да нужно было столько успеть, и он не мог отказать человеку и сказать:

—       Извини, у меня назначено время, мне надо быть там-то и
там-то.

 

Он не потому опаздывал, что он был человек необязатель­ный, а потому, что у него была невероятная уйма дел.

 

Но приходил он всегда.

 

 

Авраам Коэн              БААЛЬ   ТШУВА

 

В синагоге рядом с перекрестком Бар Илан были его еже­дневные уроки, которые начинались в четверть первого дня. Обычно он опаздывал, так как приезжал из раввината, да и ученики тоже опаздывали, так что вовремя урок почти ни­когда не начинался.

 

Как-то случайно я приехал на полчаса раньше, и, зайдя в синагогу, вдруг увидел, что Рав уже там:

—       Рав Ицхак, что случилось, почему вы пришли заранее?

 

Он ответил:

—       Меня обвиняют, что я не начинаю вовремя урок, опазды­
ваю. Так я решил сделать тшува. Я сегодня бааль тшува.

 

 

Моше Айзенштат            ЧТО   ДЕЛАТЬ?

 

Иногда рав Ицхак приходил примерно через полчаса после окончания своего урока, а мы сидели и ждали его! И все знали, что он придет. Если, предположим, у нас занятие начиналось в шесть и кончалось в семь вечера, а он приходил в четверть восьмого, то мы сидели и ждали его. Значит, что-то его задер­жало.

Однажды у рава Ицхака на один вечер были назначены три хупы, и он должен был успеть на все. В трех местах он дол­жен был поставить хупу! Так ты представляешь, сколько люди ждали в третьем месте, пока он туда доехал?

 

На третью свадьбу мы приехали часов в одиннадцать вечера. И люди ждали, и он поставил хупу…

 

Я этого никогда не мог понять:

-          Рав Ицхак, ну как это можно? Люди собираются к восьми
вечера, ждут вас три часа — до одиннадцати. Нельзя так!

 

Он говорил:

-          Что делать? Что я могу сделать, если у меня в этот день
три хупы?

 

И у него на все хватало сил.

 

Или, например, он мне говорит:

- Мне нужно поехать навестить одного больного…

- Хорошо.

- После занятий. Всего минут на десять.

- Хорошо.

 

Я его отвез. Жду в машине пятнадцать, двадцать минут, час, полтора.

Появляется рав Ицхак:

- Рав Ицхак, вы же сказали: несколько минут! Он отвечает:

- Ну, умирает человек!

 

Я говорю:

-          Да вы посмотрите на себя-то: вы-то как? Вы сегодня дали
уроки в трех местах. Мы с вами только что были в ешиве,
после этого мы ездили на свадьбы. Вы же сказали, что на
несколько минут заедем! Вы не пили, не ели ничего. Даже на
свадьбе, когда я вам сказал: «Покушайте хоть что-нибудь».
Вы же каждый вечер на свадьбе, так покушали хотя бы! » А
вы: «Нет, ничего. Я спешу…»

 

Это был рав Ицхак…

 

Моя тетка сейчас живет здесь, в Ашкелоне. Ей 82 года. Она училась у рава Ицхака в Казанском университете, он там преподавал математику в ее группе. Она рассказывает:

-          В нашей группе было две еврейки, и мы всегда знали, что в субботу можно не готовиться к занятиям — он нас никогда не вызовет. Сам он всегда приходил в субботу с перевязанной рукой, или каждый раз находил объяснения, почему он не может писать.

 

И вот она рассказывает про него:

— Как-то в субботу по дороге в университет видим: бежит по улице рав Ицхак. В субботу ездить ему было нельзя, так он бежал в университет! Бежал!

 

 

Цви Патлье    ДНЕМ  И  НОЧЬЮ

 

Эту историю рассказал мне рав Ицхак Зив, его сосед.

 

Как-то он едет на своей машине по улице Шмуэль а-Нави и видит рава Ицхака, который бежит по улице, по на­правлению к своему дому. Он останавливает возле него машину, хочет подвезти, все-таки пожилой человек… А рав Ицхак не обращает на него внимания и продолжает бежать.

 

Тогда рав Зив остановил машину, выскочил и побежал за Равом. И что же он видит?

 

Рав Ицхак бежит, но на ходу что-то повторяет. И тогда он по­нял, что рав Ицхак повторяет наизусть мишнайот. И пока он не завершит повторение — бесполезно к нему обращаться.

 

Что это значит? Это значит, что каждое мгновение было точ­но взвешено: «Сейчас я свободен от других дел, — я в дороге, но каждое свободное мгновение я обязан посвятить изучению Торы».

 

Это закон, который приводит Рамбам, рав Ицхак к нему об­ращался нерпрерывно: «Каждый человек, бедный или бога­тый, здоровый или больной и даже тот, у кого семья и дети, должен установить для себя постоянное время изучения Торы днем и ночью…»

 

 

Хава Куперман     СПАТЬ

 

Он очень много занимался Торой. Времени было мало, — при­ходилось много работать и бегать, помогать людям.

 

Часто у него оставалось время заниматься только поздно ве­чером или ночью. Так он учился иногда сидя, иногда даже лёжа. Начинал заниматься и засыпал…

 

Мама говорила:

—       Если хочешь учиться — учись, если хочешь спать — иди
спать!

Папа засыпал над книгой, просыпался и говорил:

—       Вот теперь я иду спать!

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

 

Leave a Reply