Рав Ицхак — Часть 12

Posted by

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

Авраам Прессман     ВУС  МАХСТУ?

Как-то раз иду по Меа Шеарим и вижу: стоит реб Ицхак, — а обычно он всегда бежал. Когда мы встречались, он спраши­вал про папу, как тот, как этот… Вижу, что он разговаривает с каким-то молодым человеком, — то есть его уже задержа­ли, — и я решил пройти мимо, чтобы его еще больше не за­держивать. Но он меня увидел:

— Как ты поживаешь, Авремеле? Вус махсту? Как папа? По­дожди меня.

Я остановился и стал невольным свидетелем разговора. Его собеседник, видимо, только начинал соблюдать, «восприни­мать» от еврейства — даже кипа еще неудобно сидела на голове. Он рассказывал о друге, с которым они вместе учи­лись в школе, а потом воевали. Посреди службы он получил разрешение на выезд и уехал в Израиль, а его друг остался служить и погиб в Афганистане. И он просил реб Ицхака помолиться за упокой души этого погибшего друга — тот не был евреем.

Реб Ицхак сразу спросил, как звали друга, его маму, тот на­чинает отвечать, а реб Ицхак записывает все за ним, и сразу же его учит, какие говорить главы Псалмов — ему важно было сохранить этого молодого человека, зацепить его, по­этому он не бежал, а остановился и стоял на дороге.

Он отдал драгоценные минуты своего времени, чтобы у того на душе стало легче. Это был реб Ицхак. Его не интересовал этот мир, а что было важно — служение Всевышнему в са­мом простом смысле: чтобы другому человеку на душе было легче, чтобы тот стал ближе к Б-гу.

Все, кто не были знакомы с ним близко, не догадывались, какого величия человек перед ним. И он всегда создавал впечатление, что находится на равных с каждым — и даже ниже. Любой клерк, который одевает галстук, уже чувствует себя выше других, а реб Ицхак, мудрец Торы на совершенно недосягаемом уровне, практически знавший наизусть весь ШАС — Вавилонский Талмуд, никогда и ни перед кем «не подавал виду».

 

Ицхак Голденберг        3 А П А X

Однажды, работая над материалами для радиопередачи, мы просидели часов пять у рава Ицхака дома за большим сто­лом, заваленным книгами, и уже закончили работу над тек­стом. Все было проверено. Все, конец!

Я уже собирался уходить, но не мог встать и уйти, пока он сидит.

Вижу — он сидит и квечается.

- Что вы квечаетесь? Что-то не так?

- Нет, все проверено, с позиции закона все проверено. Но… ммм…

- «Ммм»… я не знаю, что это. Это же не указание к дей­ствию. Я же должен знать, что исправить!

- У меня такое ощущение, что в конце беседы, которую мы с вами правили, есть что-то… чувствуется какой-то запах неуважения к еврею…

- Где? Покажите!

- Я не могу показать в тексте ни фразы, ни слова, но я чув­ствую, есть какое-то неуважение к еврею. Я не хочу, чтобы наш слушатель почувствовал какой-то шемец, как будто мы осуждаем еврея.

- Если вы чувствуете, значит нужно исправить, а что я дол­жен исправить?

У него была манера, с которой мало кто был знаком. Он по­смотрел на меня лукавыми глазами и говорит:

—       Вы же одессит! Выкрутитесь!

Это ужасно тяжело — любить каждого еврея, потому что на этой любви базировалась его безотказность.

 Цви Нисензон      РАВВИН

Мое знакомство с равом Ицхаком Зильбером началось тогда, когда многие правила поведения, принятые у религиозных евреев, были мне не особенно известны. Например, если я знаю, что рав Зильбер — раввин, значит можно звонить ему в любое время, — для этого он и раввин!

Однажды звоню ему в полтретьего ночи. Поднимает трубку его жена — тоже была большая праведница:

- Можно поговорить с равом Зильбером?

- А вы знаете, сколько сейчас времени?

Говорю:

- Да, конечно, полтретьего…

- А что, по-вашему, он не человек, ему не нужно отдыхать? Я подумал, вроде и вправду нужно:

- Извините.

Что вы думаете? Потом мне рав Зильбер звонил и извинялся за нее:

—       Она понервничала. Ничего, ничего, звоните, когда хотите!

Хава Куперман       ДУХОВНЫЙ   ВРАЧ

Люди очень часто воюют с кем-нибудь или за что-нибудь… Папа никогда ни с кем не воевал. У папы была цель — он к ней стремился, и не было понятий «собственные достижения, личная жизнь». Конечно, у него была семья, дети. Но… Он ощущал себя посланником Всевышнего, и он должен был вы­полнить свое назначение.

Мама моя, зихрона ливраха, она еще привыкла к таким лю­дям… она родилась в Куйбышеве. Там уже, конечно, всего этого почти не было, но ей это родители передали, — это понятие после Катастрофы почти исчезло, — что раввин пол­ностью отдаёт себя обществу.

Когда папа читал какую-нибудь книгу, он говорил:

—       Вот видишь как себя надо вести? Вот так!

Например, в книге рассказывалось, что если в доме не было кроватей, а людей нужно было уложить спать, то снимали двери с петель и на них ложились спать… И папа говорил, что это правильное поведение.

Он получил такое воспитание у своих родителей. Это вос­питывалось в них из поколения в поколение. Его дедушка был раввин. Его папа был раввин. И он был воспитан в таком же духе: дом, время, силы — все, что есть — отдаётся обществу.

Я существую в мире для того, чтобы помогать исполнять же­лание Всевышнего.

Мама очень волновалась, что у папы не было в России смихи, раввинского рукоположения. Мама переживала, что он все время бегает, не имея смихи, а когда она появится и он ста­нет раввином, что же будет с его жизнью?

В папином понятии «Рав» — это как духовный врач. В любой момент ему могут позвонить, постучать. Он себе не принадлежит. Так он воспитал себя. Такое понимание было когда-то в еврейских общинах. Получив такие пра­вила жизни от своих родителей, он ощущал себя послан­ником Всевышнего и должен был выполнить свое назна­чение. У него не было никакой должности. Но он должен был прийти на помощь всякому, кто в этом нуждался. Все отдано обществу, и дом тоже. Раввин полностью принад­лежит людям.

Дедушка был немного другого характера, чем папа. Не оби­деть кого-то — это тоже было для него очень важно, но он был острее на язык, чем папа, он умел пользоваться своей иронией, хотя никогда никого не обижал. Для папы его роди­тели были примером того, как следует себя вести.

Бабушка так же, как ее отец, все время занималась пробле­мами людей… Она была быстрой, шустрой, очень любила общество. После рождения папы дедушка говорил, что сын явно не похож на него по своим качествам, а похож на отца моей бабушки — тот всегда находился во всех президиумах, был связан со всеми раввинами, при этом занимался по 16 часов в сутки Торой. Когда папа рос, все говорили, что он похож на своего дедушку.

Арье Войтоловский        МЕСИРУТ   НЕФЕШ

Когда рав Ицхак болел, даже вставать с кровати было очень опасно: у него было слабое сердце, и врачи говорили, что надо лежать, только лежать. Мне кажется, что у него в то время была вода в легких, это было очень страшно, все время был кашель, и он не мог вставать…

Вдруг пришли к нему что-то спросить или посоветоваться. На двери, конечно, висела записка, что Рава нельзя беспоко­ить: «Пожалуйста, не стучите, Рав болен и никого не при­нимает».

Им сказали, что рав Зильбер не может подойти (это было во время визита врача), а он вскочил с кровати в майке и ниж­нем белье, встал около двери и начал оправдываться, как мальчик, просто как мальчик перед каким-то очень важным человеком, что «он очень извиняется, что он не может по­дойти, к нему сейчас пришел врач и т.д…»

Его дочь стояла рядом и просила, чтобы уходили, что это опас­но для жизни, а он оправдывался, что не может принять…

Было страшно видеть: месирут нефеш, чтобы человек не ушел с камнем на сердце из-за того, что его плохо приняли.

 Яков Цацкис      СВЯТОСТЬ

Почему он был таким? Я думаю, что это все было из дома, от его родителей, которые излучали доброту и святость. Даже антисемиты относились к ним с почтением и уважением.

Надо сказать, что Зильберы были семьёй, которую знал весь город. Во всяком случае — все евреи их знали. Когда называ­ли «Дер Ров» и «Ребецн», то все знали, что это реб Бенцион и Лея Гителе — его мама. А его называли не Ицхак, а Ицекел. Вот так, любовно. Это евреи. Но не только евреи, неевреи также относились к ним с большим уважением. Шла война, и еще были старые люди, которые понимали, что это семья раввинов и кто они…

Отец его даже на расстоянии привлекал людей. У него был такой облик — располагающий и внушающий уважение.

Были у нас в классе ребята Васька и Пашка — жлобы, анти­семиты, из-за «жида» мы в классе с ними постоянно дрались. Но когда они видели, что мать реб Ицхака идёт на колонку за водой (а колонки обмерзали, и там было скользко), так они подбегали, брали ведра и относили их домой. Немногие семьи могут похвастаться этим умением притягивать к себе — вну­тренняя святость, сила исходила от них и привлекала лю­дей…

В отношении Ребецн, его мамы… Когда Рав Бенцион Зиль­бер, его папа, ушел в лучший мир, — а у евреев положено в тяжелую минуту, чтобы было с кем посоветоваться, — так шли к его жене.

В частности, когда мы с братом заканчивали школу и стоял выбор: я заявил, что хочу идти учиться в технический, а отец настаивал, чтобы мы поступали в медицинский, так мы пошли к раббанит. Отец сказал:

- Раз есть разногласия, надо идти к раввину. Раввина нет, так пойдем к раббанит.

- Почему ты хочешь быть инженером? — спросила она. — По­тому что там зарплата больше, они больше получают? Если это причина, то знай: заработок — в руках Б-жьих.

Слава Б-гу, что папа оказался прав: я сделал тысячи обреза­ний, а будучи инженером, я бы не сделал этого.

 КАК  ТЫ   МОЖЕШЬ?

У реб Ицхака был принцип: никого не обидеть, лишний раз ничего никому не сказать.

Я помню, многие приходили по субботам к ним в дом, ребята, которые начинали соблюдать. Я как-то одному, зная, что он такой назойливый, говорю:

—       Как тебе не стыдно! Дай человеку отдохнуть. Он устал,
встал рано, с восходом, ходил в микву, молился, потом он хо­
дил навестить стариков, — он же падает с ног! И в это время,
в часы отдыха ты приходишь к нему!

Так когда Реб Ицхак узнал, он стал меня ругать:

—       Как ты можешь так говорить? У него есть вопрос, а я дол­жен спать?

Арье Войтоловский      ГОСТЬ

У Рава всегда было много посетителей, и он принимал всех, несмотря на усталость и болезни. Он никогда не показывал виду, что хочет отдохнуть или ему что-либо неприятно.

Как-то раз один посетитель приехал к Раву и пропустил авто­бус домой, и ему пришлось остаться. Так рав Ицхак лег спать на диване в салоне. Он часто спал в салоне, но обычно — на своей кровати в спальне, а в этот раз лег на диване.

Я сказал этому парню, что это не очень хорошо, что Рав теперь из-за него будет спать на диване, а не в своей кро­вати.

Тот предложил:

— Рав Ицхак, давайте я лягу на диване?

Рав ответил, что ничего не поможет, — он будет спать в салоне.

Когда я вмешался, то он просто отвернулся к стенке и не хотел говорить, молчал…

Это известное правило, хазаль говорят, что гостю всегда надо дать самое лучшее. Это был не просто гость, это был человек назойливый, и, несмотря на это, Рав так отнесся к нему — с самой полной мерой гостеприимства, какую я вообще себе представляю.

 Хава Куперман     РАБЫ

Нас воспитывали — быть рабами людей, сделать человеку всё, чтобы ему было приятно, никак его не задеть. Эти вещи не говорились словами, просто мы видели, как родители себя ведут. Мы куда-то собираемся, в это время к нам приходят люди — и все, мы никуда не идем… Никто даже не говорит, что мы куда-то собирались. Папа хочет обедать, но к нему при­ходит гость, и он занимается только его делами и не ест — как бы голоден ни был.

Дедушка говорил, что, если он нужен кому-то, пусть тот при­дет — пожалуйста, я ему помогу. А бабушка говорила, что она сама готова бежать и помогать, даже если ее не позовут.

У дедушки было особое понятие чести, он меньше «анну­лировал» себя. Но папа был такой же, как бабушка, он был готов бежать помогать всем подряд…

 СЛОБОДКА   И   НОВАРДОК

В папе сочетались два течения: первое — Слободка (мой де­душка учился в ешиве «Слободка», а папа был его учеником). Это понятие уважения к человеку. Это и понятие уважения к самому себе. Нельзя пренебрегать собой. «Как можно хо­дить целый день в халате?» Это не только понятие совести, но и понятие чести. Ты человек, а Человек так себя не ведет! У папы понятие чести было очень высоким.

А второе течение, которое выросло из ешивы «Новардок», можно сформулировать так — вам все равно, что о вас думают. Даже если вы вынуждены делать очень странные вещи — вам все равно, что говорят о вас окружающие. Папа по своей природе был очень чувствительным, но старался быть безразличным к мнению других, хотя ему это было не­легко.

Совершенно противоположные течения гармонично ужива­лись в нем. (У родителей были даже специальные упражне­ния, чтобы приучить себя не думать о том, что говорят дру­гие). Он старался выработать это в себе, хотя прикидываться дурачком ему было очень непросто… Мама рассказывала, что учащиеся ешивы Новардок заходили в аптеку и спрашивали гвозди. Как это выглядит со стороны? Это делалось для того, чтобы научиться не обращать внимания на мнение других. У папы это было больше на деле, чем в теории.

 Хаим Сарнэ       МИЦВА

Моя жена познакомилась с Зильберами через несколько дней после их приезда в Израиль — они тогда поселились в Катамонах, в центре абсорбции. Помогала им, чем могла, и на работу устраивала… Так мы и познакомились.

Он был настоящий цадик, цадик нашего поколения. И огром­ный знаток Торы. Люди не понимали, с кем имеют дело, — он скрывал себя.

Как-то мы заговорили с ним про какие-то комментарии Радбаза, часть которых он знал, а часть — совсем нет. Объяснялось все очень просто — там, в России, некоторых книг у него не было…

Он не обращал большого внимания на внешние проявления приличия — как-то, помню, он постучался ко мне в шесть или полседьмого утра, как раз после молитвы ватикин со словами: «У меня есть ответ!» (Мы обсуждали какой-то сложный вопрос накануне вечером, и он не успокоился, пока не нашел ответ).

Моя жена рассказывала, что она видела его бегущим по улице Йехезкель с младенцем на руках — он бежал к моэлю делать брит мила. Рядом с ним бежала полуголая женщина — мать ребенка, и вся улица оглядывалась на них — еще бы, это же центр Геулы, самого «черного» района, — уже седой рав в шляпе вместе с совершенно неприлично одетой молодой жен­щиной! А он ничего не стеснялся, он бежал делать мицва…

 Авраам Коэн     БРИТ

Я слышал эту историю от разных людей, и теперь невоз­можно установить, что в ней правда, а что примешалось из других подобных историй про рава Ицхака…

Была иерусалимская зима — пасмурная, временами дождливая погода с сильными порывами ветра. Обрезание было назначе­но часа на четыре дня. Зимой дни короткие, а после захода солнца, как известно, брит делать нельзя. Все гости собрались, моэль ждет, а рава Ицхака — он должен был быть сандаком — нет и нет. Все очень нервничают. Папа ребенка уперся: «Сан­даком будет только рав Зильбер. Не придет — значит и брита сегодня не будет. Точка!»

Это был день похорон какого-то большого раввина — весь город был перекрыт, везде пробки, и рав Зильбер сильно опаздывал — безуспешно пытался поймать такси и в конце концов уговорил какого-то мотоциклиста взять его с собой: «Я заплачу тебе, сколько ты хочешь, только вези скорее!»

Он ехал сзади, одной рукой держась за мотоциклиста, а дру­гой придерживая шляпу. Они на большой скорости подни­мались по шоссе в Рамот, и вдруг рав Ицхак почувствовал, что теряет равновесие. Он на мгновение отпустил шляпу — и сильный ветер унес ее! Остановившись на несколько секунд, они решили не возвращаться на поиски шляпы…

Когда рав Зильбер вбежал, часы показывали две минуты до захода солнца, сумерки сгущались, все небо было в дождли­вых облаках, и моэль уже начал собирать инструменты.

Рав Зильбер в свойственной ему манере ласково сказал:

— Ну, давайте, давайте, делайте.

Моэль отказался — время шкия, уже заходит солнце, поздно, да еще какой-то оле хадаш приказывает ему — вместе со шляпой у рава Ицхака улетела и кипа — перед моэлем стоял бородатый, немолодой, весь мокрый человек с непокрытой головой, и приказывал!

Рав Зильбер был скромным человеком и разговаривал очень вежливо, и никогда — никогда! — не называл себя раввином, и никому не рассказывал, что у него есть смиха…

Вдруг он закричал:

—       Я приказываю тебе делать брит-мила! Я раввин! У меня
есть смиха от рава Моше Файнштейна! Режь! Перевязывать
будешь после шкии!

Рав Ицхак накрыл голову талитом, моэль начал обрезание… и вдруг расступились тучи и ударили последние лучи захо­дящего солнца!

И моэль сказал стих из книги Йеошуа: «Шемеш бе-Гивъон дом» — что означало: рав Ицхак остановил солнце…

 Яков Лернер     ИСААК   ЯКОВЛЕВИЧ!

 

Реб Ицхак всегда умел принимать быстрое решение.

Я когда-то в молодости играл в шахматы, и мой папа гово­рил:

—       Скажи, почему, когда играют футболисты в Лужниках, на
стадионе — сто тысяч человек, а когда играют в шахматы самые
большие шахматисты в Концертном зале Чайковского — сто человек? И то, когда чемпионат мира… А в Лужниках — сто ты­сяч!

Решение тогда хорошо, когда оно принимается быстро. Шах­матист сидит с часами — часами думает, нажимает, а футбо­лист, если он на десятую долю замешкался и ударил не в тот угол, а в другой — все потерял.

Реб Ицхак был футболистом. Он умел принимать быстрые решения.

Вот я вам приведу пример.

Прямо перед Йом Кипуром стоит один человек, и у него сын разбил голову — сильно течет кровь, а на улице — ни души. И ни одна машина не останавливается — все торопятся домой, как раз сеуда мафсекет. В этот момент он теряет голову, не знает, что делать — кровь у ребенка хлещет… А этот человек может купить не одну машину, он даже самолет купить мо­жет! Но в тот момент — дорога ложка к обеду — он растерял­ся, остановить машину не может и не знает, что делать…

Я лечу домой и вижу: лежит человек посреди улицы, прямо на дороге! Я обычно людей не давлю… Ударил по тормозам, выхожу из машины, вижу — человек медленно поднимает­ся… оказывается, — это рав Зильбер!

—       Исаак Яковлевич! Что вы делаете? (Это его так звали
там — Исаак Яковлевич).

Как только он увидел меня, моментально говорит:

—       Быстро, не разговаривай! Забирай ребенка, вези его в Ско­рую помощь!

 Даниэль Брохин     НЕ ЖДИ

Рав Ицхак часто любил повторять рассказ о Реувене, кото­рый пошел помолиться, когда братья продавали Йосефа и возвратился тогда, когда Йосеф был уже продан… Эта исто­рия, рассказанная Равом, помогала понять: если ты видишь, что другой человек в опасности, то сразу беги и помогай ему. Не жди!

 Яков Лернер        КОГО  БОЯТЬСЯ?

 

Иногда он принимал решения совершенно непонятные…

Например, был еврей по фамилии Гур-Арье, он был у Люба-вического Ребе как бы второе лицо в Ростове. И он похоро­нен с ним — с Любавическим Ребе — вместе, рядом.

Его сын умер, а сыновья не могут собрать миньян! Они все известные люди, дети большого хасида: один — главный хи­рург такой-то больницы, другой главный оперуполномочен­ный. Все главные, а миньяна нет. Нет десяти евреев, чтобы сказать кадиш…

Надо было собрать миньян. Реб Ицхак спросил:

—       Как? Не будет миньяна? Где здесь живет еврей?

Ему тут же показали:

- Вот здесь, рядом, но он очень опасный, мы все его боимся…

- Некого бояться!

Перепрыгнул через высокий забор, вытащил этого еврея. Там его раскусала собака как положено — заборы высокие — все закрыто. Что там говорить.. В общем, он привел этого еврея. Помолились. Он был счастлив. Потом сразу ушел в больни­цу, ему делали уколы тридцать дней, на всякий случай, про­тив бешенства. Но он был такой счастливый….

 

Александр Айзенштат      САНДАК

 

Рав Зильбер рассказывал про близкого ему человека в Каза­ни, и то, как он рассказывал эту историю, интересно харак­теризует его самого, его взгляд на вещи.

Это было в Казани во время войны. Рав Ицхак говорил, что этот человек, фамилия которого была Сандак, — один из тридцати шести тайных праведников, на которых держится мир.

Во время наступления немцев он вывозил всех на машине, эвакуировал, спасал людей, а свою семью не успел… Их всех немцы убили. Он оказался в Казани, в эвакуации.

Приходит к отцу рава Зильбера и просит пригласить его на Песах.

- Я тебя приглашу, но у меня ничего нет. Ни рыбы, ни кар­тошки…

- Ничего, — отвечает, — я все принесу сам.

Идет война, все страшно голодали.

Он заранее принес картошку, рыбу, муку. Спросили его, ка­кая мука (никто же не знал, соблюдающий он или нет — а на Песах мука должна быть особенная).

Но на Седер Песах он не пришел. Отец рава Зильбера его ждал, ждал, и только потом начал проводить Седер без него.

Были десятки соблюдающих семей. Тот сделал так, чтобы его пригласили ко всем, и он таким образом всем принес про­дукты.

Откуда у него были продукты? Он работал механиком на мельнице. Туда приходили энкавэдешники. Дать им муку просто так, бесплатно, было нельзя, не дать — тоже опасно. Начальник мельницы посылал его отнести им муку, и за это тоже давал ему муку, а это была огромная ценность.

Как-то он услышал, что какого-то еврея взяли за спекуля­цию. По военным законам судили за это строго. Какого-то сефардского еврея, которого он никогда в жизни не видел. Так он узнал об этом, нашел следователя НКВД, спросил, сколь­ко тот хочет, чтобы освободить этого человека. Ему сказали:

- Пятьдесят тысяч рублей.

Это были два мешка муки. Огромное состояние по военным ценам. Он сказал:

-          Один мешок я вам дам сейчас, второй принесу через ме­сяц. Только освободите его.

То, как рав Ицхак рассказывал эту историю, характеризует его самого, его взгляд на вещи.

Огромная благодарность  Раву Бенциону Зильберу, сыну Рава Ицхака Зильбера зацаль, и издательству Толдот Йешурун за разрешение опубликовать эту книгу на shul.lv.

Leave a Reply